глава 7
Мотор заглох прямо под нашими окнами. Мама! Я замер — сейчас послышатся шаги по дорожке! — но все-таки заставил себя остаться в постели. Слишком часто я бросался к окну, а мама на моих глазах превращалась то в молочника с бутылками, то в фермера на тракторе, то в соседей, возвращающихся домой с работы. Не могу больше этого видеть! Однако на этот раз машина не просвистела мимо нашего дома. На этот раз машина завернула прямо к нам во двор. Должно быть, мистер Уокер наконец-то дал маме отгул. Я соскочил с кровати, одернул футболку, поплевал на руки и пригладил волосы. Мама ненавидит водить машину и все же проехала тысячу километров, ночью, потому что ужасно соскучилась по мне!
Я рванул к двери, Роджер следом. Уже взявшись за ручку, я услышал, как скрипнула половица. Джас кралась на цыпочках к лестнице и хихикала в свой мобильник.
— Неужели ты здесь! — шептала она.
Я ждал, что сейчас она стукнет мне в дверь и скажет: «Мама приехала», но она прошла мимо моей комнаты и спустилась по лестнице.
Я тоже двинул вниз. Роджер, в восторге от того, что я не сплю посреди ночи, как чокнутый терся о мои ноги, мешался. Я подхватил его на руки, и он заурчал. Прижимая Роджера к груди, я крался за Джас. Даже не заметил, что не дышу. Только в самом низу спохватился, когда в груди заболело. Джас стояла на крыльце, ее силуэт вырисовывался на стекле. Она обхватила маму руками, а та уткнулась ей в плечо.
Бабуля говорит, люди от ревности зеленеют. По-моему, это не так. Зеленый — спокойный цвет. Свежий цвет. Чистый и прохладный, как ментоловая зубная паста. А ревность — красная! Она опаляет вены и выжигает кишки.
Еле переставляя ноги, я дотащился до двери. Роджер извивался, выдираясь у меня из рук, я опустил его на пол, и он кинулся в прихожую. Джас и мама, обнявшись, покачивались, будто танцевали под музыку, которую они слышали, а я — нет. Я приоткрыл щель для писем, в лицо дунуло холодом. И дымом. Трубкой Найджела.
— Ты здесь, — шептала Джас. — Как я рада!
Послышался звук поцелуя, я представил, как мама прижимается губами к щеке Джас. Я припал лицом к щели, но смог различить только фигуру в куртке. Как мне хотелось вцепиться в черную ткань руками! Я ужасно боялся, что мама снова исчезнет.
— Тебе нельзя долго задерживаться. — И Джас тихонько рассмеялась. — Если папа узнает, я — труп. — Снова поцелуйное чмоканье. — Тебе пора.
Я ждал, что она добавит: «Только сначала поздоровайся с Джейми». Не дождался. Замерев, почти не чувствуя, как бьется сердце, я напряженно прислушивался. Джас хотела сохранить маму в тайне!
— Пора, — простонала Джас.
Я распрямился. Мама не может уехать, не взглянув на мою футболку! У меня внутри словно военный оркестр надрывался — в сердце, в голове, в том месте на шее, где — БУМ-БУМ-БУМ — барабанит пульс. Джас прижалась спиной к входной двери.
— Малыш! — пробормотала она, что было довольно странно, но раздумывать над этим было некогда, потому что я уже поворачивал ручку двери...
Джас ввалилась в дом и рухнула на ковер, а я открыл рот, чтобы крикнуть ей: «Предательница!» — и... поперхнулся. Потому что на этот раз мама превратилась не в молочника, не в фермера и не в соседа, возвращающегося с работы. А в парня с зелеными, торчащими во все стороны волосами, в черной кожанке и с пирсингом на губе. Я закрыл рот. Потом снова открыл и снова закрыл.
— Здорово на рыбу смахиваешь, — заметил парень.
— Все лучше, чем на зеленого ежа, — буркнул я.
Вообще-то прикольно сказал. У меня еще никогда так не получалось. Парень расхохотался, его «ха-ха-ха» пахло дымом.
— Я Лео. — И он протянул мне руку, как взрослому.
Я пожал ее с таким видом, будто мне не впервой.
— Джейми, — говорю и не знаю, когда руку отпускать-то? Но он сам отпустил мою ладонь, и она шлепнулась вниз. Я еще долго чувствовал, как ноют пальцы.
Джас наблюдала за нами, сидя на коврике в прихожей. Я так обрадовался, что никакая она не предательница, что у меня рот растянулся до ушей.
— Хитрый проныра! — прошипела Джас.
Без черного грима глаза у нее просто огромные, и она все поглядывала на лестницу — боялась, вдруг папа спустится. Хотя мы оба прекрасно знали, что он дрыхнет у себя в комнате.
Лео помог Джас подняться. Он был высокий и сильный, в общем — классный. Джас доставала ему до подмышки, он обнял ее за плечи.
— Смотри не проболтайся, — прошептала Джас, прижимаясь к Лео.
Я стоял как дурак и не знал, мне-то чего делать. Хорошо, Роджер пришел и потерся о мою ногу. Я схватил кота и крепко обнял.
А эти двое снова принялись целоваться. Я смотрел, смотрел, а потом вспомнил бабулины слова: «Пялиться неприлично». Ну и пошел себе, типа, невелика важность — сестра целуется в прихожей в двенадцать минут первого. Лунный свет заливал кухню, и все было такое странное, бесцветное. Словно я очутился в глазах миссис Фармер. И как только она могла обвинить меня в воровстве! Я в жизни ничего чужого не брал, кроме винограда в супермаркете, куда мы с мамой ходили покупать всякую всячину. Когда она не смотрела, я отрывал от кисти одну виноградину, засовывал в рот и придавливал языком, чтоб мама не заметила, что я жую, и не догадалась.
Роджер выкрутился из моих рук и спрыгнул на пол. Я открыл заднюю дверь и вышел в сад. Трава под ногами была холодной-прехолодной, просто ледяной, воздух пощипывал кожу. Миллионы звезд мерцали, как драгоценные камни в мамином обручальном кольце. Вот клянусь, она его больше не носит. Я задрал голову к небу и выставил средний палец — на тот случай, если Бог смотрит. Не люблю, когда за мной шпионят.
Поблескивая шерстью в лунном свете, Роджер куда-то отправился крадущейся походкой. Может, на мышь решил поохотиться или еще на кого. Я постарался отогнать мысли о темном тельце, оставленном им на крыльце. Подошел к пруду и заглянул в воду, но перед глазами стоял только маленький серый зверек, такой холодный, неподвижный и мертвый. Хорошо, что Розу разорвало на кусочки. Мне было бы ужасно неприятно думать, что она лежит под землей, особенно в такую холодную ночь, как эта.
Раздался всплеск. Я встал на коленки и нагнулся низко-низко, так что ткнулся носом в воду. Там, в глубине, среди плавучих растений и качающихся водорослей, жила золотая рыбка. Ее шелковистая кожица в точности такого же цвета, что и мои волосы. Когда я рисовал нас в альбоме, всегда использовал оранжевый карандаш. Сколько я ни всматривался, ни разу не видел в пруду никакого другого живого существа. Рыбка совсем одна. Я знаю, каково это.
* * *
Во вторник утром папа все-таки встал к завтраку. Он проспал шестнадцать часов, от него несло потом и водочным перегаром. Есть он ничего не стал, только заварил чаю, и я тоже выпил чашку, хотя было не особо вкусно. Джас четыре раза зевнула, изучая свой гороскоп.
— Ты что, не выспалась? — спросил папа, а Джас только пожала плечами и подмигнула мне незаметно.
Я ухмыльнулся в свои шоколадные шарики. А здорово будет, если Лео снова придет.
На улице лило как из ведра. Джас попросила, чтобы папа нас подвез. Тот согласился и, как был в тапочках, подбросил нас до школы. Я боялся, вдруг он увидит Сунью, но все прятались под зонтиками или под капюшонами, так что было не разобрать, кто есть кто. Я выскочил из машины, а Джас сунула мне дождевик и велела надеть, чтобы не промокнуть. Сказала:
— Будешь сидеть весь день в мокрой футболке — простудишься.
В кои веки я не опоздал. Вошел в класс, а там даже еще миссис Фармер нет. Сунья сидела за нашим столом и рисовала. Всю левую руку перепачкала фломастерами и даже кончик носа. Мне хотелось поговорить с ней, но папа довез меня до школы и сказал: «Удачи!» Он так старается, а я буду болтать с мусульманкой? Нечестно.
Сперва был только шепот. Потом все больше голосов стали повторять хором громче, громче: «Вор. Вор. Ворворвор». Дэниел стоял в центре класса и дирижировал, а они еще стучали кулаками по столам. Я бросил взгляд на Сунью, мысленно умоляя вступиться за меня. Красный фломастер двигался вперед-назад, вперед-назад. Она даже головы не подняла.
Тут в класс вошла миссис Фармер. Скандирование мгновенно прекратилось, но она должна была слышать его из коридора. Я ждал, что сейчас миссис Фармер устроит им разнос, а она только глянула на меня, будто так мне и надо. Спросила, кто принесет журнал, и первой взлетела рука Дэниела. Она ему улыбнулась, а у того щеки раздулись как шары. Ангел Дэниела перескочил на облако № 6.
На перемене дождь так припустил, что нам пришлось торчать в школе. Пять минут я просидел на толчке, три минуты разглядывал выставку рисунков в коридоре и четыре минуты изображал головную боль. Школьная медсестра приложила мне ко лбу мокрое бумажное полотенце и отправила в класс. Миссис Фармер вернулась из учительской почти сразу после меня. Скандирование уже началось, хотя разойтись как следует не успело.
В окна перестало барабанить на истории. Ливень сменился нудным мелким дождиком. Я старался сосредоточиться на викторианцах, но ничего не получалось, и, по словам миссис Фармер, я написал не лучшую работу. Я хотел написать про трубочиста, но дальше трех предложений дело не пошло, потому что я все думал: если на большой перемене нас выпустят на улицу, мне наверняка накостыляют.
В конце урока в класс вошла толстая тетка из столовой, ее вечный свисток был при ней, она объявила:
— Можете выйти на площадку.
Все, кроме меня, закричали «ура».
Я вышел на улицу, и тут началось. Они подскочили, обступили меня со всех сторон. И я вдруг понял, почему бабуля говорит, что круг бывает порочным. Я пытался протолкаться сквозь толпу, но очередная пара рук всякий раз отпихивала меня назад. Они топали. Они хлопали. И громче прежнего выкрикивали обидное слово. Я поискал глазами толстуху из столовой. Та стояла на другом конце площадки и ругалась на каких-то мальчишек за то, что те носятся по мокрой траве. Я поискал Сунью и увидел, как белый платок мелькнул на лестнице и скрылся в дверях школы.
Я зажал уши. Зажмурил глаза. Футболка вдруг стала жутко велика мне, рукава так и трепыхались на ветру. Я больше не был храбрецом. И Человеком-пауком я не был. Хорошо, что мама не видела меня сейчас.
Райану первому надоело. Он пнул меня в ногу и процедил:
— Мы с тобой еще встретимся, гнусяра.
И пошел прочь, за ним потянулись остальные. Через десять секунд не осталось никого, кроме Дэниела.
— Все тебя ненавидят, — сказал он. Я глядел на свои башмаки. Он со всей силы наступил мне на ногу, плюнул в лицо и прошипел: — Убирайся из нашей школы в свой Лондон!
Если бы я мог! Если бы я только мог уехать прямо сейчас, сию минуту, если бы я был уверен, что мама мне обрадуется...
— Убирайся в свой Лондон!
Как будто это так просто. Как будто меня там кто-то ждет... Тут какая-то девчонка с косичками потянула Дэниела за рукав.
— Тебя миссис Фармер зовет, — сказала она, облизывая розовый леденец на палочке.
— Зачем это? — удивился Дэниел.
— Не сказала.
Дэниел пожал плечами и ушел. Я отер слюни с лица. Все, конец. Сел на скамейку и постарался унять дрожь. Дэниел спросил у толстухи со свистком, можно ли ему пройти в школу. Та кивнула. Я видел, как он поднялся по лестнице и исчез за дверью.
После обеда миссис Фармер велела нам рассесться на ковре. У меня все тело болело, но я постарался не подать виду. Сунья уселась последней, ее глаза сияли даже ярче обычного. Я пристроился с краешку, но она перелезла через все ноги и плюхнулась рядом со мной. И ухмыльнулась, только я не понял, чему она радуется. Четыре волоска выбились у нее из-под платка, и она накручивала их на красный от фломастера палец.
На белой доске-экране маячили какие-то математические головоломки. Я исподтишка глянул на Дэниела. Сидит как ни в чем не бывало. Значит, не попало ему от миссис Фармер. Мейзи протараторила ответ на заковыристую головоломку, и миссис Фармер шагнула к стенду с ангелами. Красный палец Суньи замер. Она даже дыхание затаила.
— Отличная работа, Мейзи, — сказала миссис Фармер, потянувшись к ее ангелу. — Ты еще на шаг ближе к... — И миссис Фармер поперхнулась. Все так и подскочили. Рука ее застыла в воздухе, челюсть отвисла, взгляд прилип к стене.
В левом нижнем углу стенда краснели две большие буквы: АД. А рядом — нарисованный дьявол с аккуратной подписью:миссис Фармер.
— Кто это сделал? — еле слышно прошелестела миссис Фармер.
Она как завороженная таращилась на дьявола. Да и я тоже. Он был такой классный! Рогатый, глазки злобные, а хвост крючком. И весь красный, за исключением черного пятнышка на остром подбородке, подозрительно похожего на бородавку.
Все молчали. Миссис Фармер выскочила из класса. Не прошло и двух минут, как она вернулась в обществе столовской толстухи и директора, такого пижонистого, в черном костюме, блестящих ботинках и при шелковом галстуке.
— Это могло произойти на большой перемене, — сказала миссис Фармер, оглушительно высморкавшись.
— Кто-нибудь покидал площадку? — многозначительно глянув в мою сторону, спросил директор.
Столовская толстуха схватилась за свои бусы и обвела нас внимательным взглядом. У Суньи чуть заметно дрогнули руки. Толстуха удовлетворенно кивнула:
— Вот он, господин директор. — И ткнула пальцем в Дэниела.
— Пойдемте со мной, молодой человек, — вздохнул директор.
Дэниел не двинулся с места.
— Меня миссис Фармер вызвала, — промямлил он. — Потому я и пошел в школу.
Директор вопросительно взглянул на миссис Фармер. Она покачала головой.
— Спросите у него! — сорвался в крик Дэниел, махнув рукой в мою сторону. — Джейми был там, он все слышал!
Легко-легко, почти незаметно Сунья пихнула меня локтем, но я и так сообразил. В голосе Дэниела звенела мольба. Ему было страшно. Он явно перетрусил.
— Скажи им, Джейми! Скажи про ту девчонку с косичками!
Я посмотрел ему в глаза:
— Прости, Дэниел, я не понимаю, о чем ты говоришь.
От расстройства миссис Фармер не могла продолжать уроки, поэтому оставшееся время столовская толстуха читала нам сказки. Когда прозвенел последний звонок, все разом сорвались с мест. Все, кроме Суньи. Мне хотелось что-нибудь сказать ей, только я не знал, с чего начать. Поэтому просто открыл пенал и аккуратно уложил все карандаши грифелем в одну сторону. А когда никаких дел больше не осталось, поднял голову. Сунья наблюдала за мной, посасывая розовый леденец на палочке. В точности такой же, какой лизала та девчонка с косичками.
— Подкуп. — Сунья дернула плечом, мол, подумаешь, ничего особенного.
А ведь это был самолучший, крутейший план во всем мире, а может, и во всей Вселенной, которая, по словам миссис Фармер, расширяется и расширяется без остановки!
Я кивнул, голова у меня шла кругом. Было и страшновато, и под ложечкой сосало, как будто я собирался кататься на «американских горках». Сунья вытащила из кармана два изолентовых кольца. Одно с коричневым камушком посередине, другое — с белым. И шагнула ко мне. Глаза ее светили мне в лицо, словно два прожектора. С очень серьезным видом Сунья надела себе на средний палец коричневое кольцо, а белое протянула мне. Я замешкался на одну малюсенькую секундочку, а потом сунул палец в кольцо.