глава 10
Оказывается, я не так уж долго провалялся тогда на дороге. Сейчас так рано темнеет, не поймешь, который час. А было всего половина седьмого, когда я выключил телик, оставил папу спать в гостиной и поплелся к себе. Роджер тут же соскочил с подоконника, заходил вокруг ног, прижимаясь к синякам теплой шерсткой. Хоть кто-то мне рад. Хоть кто-то счастлив, что я добрался до дому живой. Мне вдруг представилось, как Роджер набирает лапой 999 и, поводя усами, сообщает, что я пропал. Я улыбнулся... Вы не поверите, до чего больно улыбаться, когда у вас здоровенный фингал под глазом.
Джас появилась в двадцать минут одиннадцатого. Тихонько скрипнув петлями, медленно открылась входная дверь — Джас хотела проскользнуть незаметно. Я скрестил пальцы на удачу. Раздался топот, а потом крик. Я залез с головой под одеяло и громко-громко замычал с закрытым ртом. Папа, похоже, опять напился.
Он все твердил и твердил:
— Где ты была? Где ты была?
А Джас оправдывалась:
— Просто гуляла с подружками.
Врала, конечно. Но я ее не осуждал за то, что она помалкивает насчет Лео. Вряд ли бы папе пришлось по душе, что Джас завела приятеля, да еще с зелеными волосами.
— А почему не позвонила? — заорал папа.
Я так и слышал, что именно Джас хочется ответить. Буквально видел, как эти слова промелькнули у нее в голове. Но она только пробормотала:
— В следующий раз позвоню.
А папа как рявкнет:
— Не будет никакого следующего раза!
— Что? — спросила Джас.
— Ты наказана.
Это было до того глупо, что я бы расхохотался, если бы не старался поменьше шевелить лицом — уж очень оно болело. Папа давным-давно перестал о нас заботиться. Он не готовил нам еду, не расспрашивал про школу, не делал никаких замечаний. И теперь уж поздно начинать. У Джас, наверное, была такая же реакция, потому что папа приказал:
— И убери эту идиотскую ухмылку с физиономии!
А она крикнула:
— Ты не можешь меня наказывать!
— Еще как могу, если ведешь себя, как маленькая!
А Джас в ответ:
— Я в сто раз взрослее тебя.
— Чушь собачья.
— Никакая не чушь... — Это я шепнул Роджеру. Он замурлыкал, и его усы пощекотали мне губы.
Кот свернулся у меня под боком, как теплая меховая грелка.
Наступила тишина, которая чуть не лопалась от всего того, что Джас наверняка боялась выговорить.
Когда мы с Люком Брэнстоном целых четыре дня были друзьями, мы смотрели один старый ужастик под названием «Кэндимэн», про одного парня с крюком вместо руки. Он появляется, если встать перед зеркалом и пять раз подряд повторить его имя. И после того мне все хотелось попробовать, только страшновато было. Иногда, когда чищу зубы, я произношу вслух: «Кэндимэн-Кэндимэн-Кэндимэн-Кэндимэн-Кэнди...» Но никогда не договариваю. На всякий случай.
С папой точно так же. Никто никогда ничего не говорит про его пьянство. Джас ничего не говорит мне, я ничего не говорю ей, и мы оба ничего не говорим папе. Страшно очень. Даже не знаю, что может случиться, если мы вслух произнесем это слово — ПЬЯНИЦА.
Сейчас мне даже немного хотелось, чтобы она швырнула это слово ему в лицо. Роджеру стало жарко, и он спрыгнул с кровати. Часы на церковной башне пробили одиннадцать. Я представил себе, как маленький старичок на колокольне тянет за веревку, а в черном небе сияют звезды. В доме снова стало тихо. Я провел языком по зубам и нащупал дырку. Дэниел выбил мне последний молочный зуб.
Тишину нарушили шаги на лестнице. Я разом почувствовал и облегчение и разочарование. Дверь открылась, вошла Джас. Шваркнула на пол сумку, села ко мне на кровать и заплакала. Слезы текли ручейками и оставляли на щеках черные дорожки. Я обнял ее. У нее была такая худая спина. Одни кости.
— Я так больше не могу, — прошептала она, и мне стало нехорошо.
Именно это сказала мама, а потом ушла. Я схватил Джас за руку, а сам все думал про воздушного змея на пляже, как он рвался и крутился, силясь освободиться. Я просунул пальцы между пальцами Джас, сжал покрепче и сказал:
— Все переменится.
— Как? — вздохнула она.
А я ответил:
— Не бойся. У меня есть план.
Я хотел рассказать про Крупнейший в Британии конкурс талантов, а Джас открыла сумку и протянула мне какую-то баночку.
— На, возьми, — сказала она. — Для твоей футболки. Чтобы можно было не снимать.
Дезодорант! Я вспомнил того мальчишку на футбольном поле (от него еще пахло прямо как от взрослого) и обрызгался с головы до ног.
— Так лучше? — спросил я.
— Гораздо лучше, — ответила Джас и чуть-чуть, самую малость, улыбнулась. — А то от тебя уже пованивает.
* * *
Миссис Фармер первым делом пересадила ангелов футболистов на новые облака. Поскольку ангел Дэниела отправился в мусорную корзину, она написала его имя на листке из блокнота и прицепила к облаку № 1. Сунья пыталась поймать мой взгляд, но я на нее не смотрел. После случившегося боялся разозлить Дэниела.
Мой ангел подскочил сразу на два облака, потому что я забил победный гол. Теперь я на облаке № 3. Миссис Фармер сказала:
— Встаньте, мальчики.
Мы встали, и она объявила:
— Теперь вы все еще на шаг приблизились к раю.
И все захлопали. Она удивленно глянула на меня, но ничего не сказала, только головой покачала. Глаз у меня стал черно-зеленым и весь опух.
Джас за завтраком спросила:
— Что у тебя с лицом?
А я сказал:
— На футболе локтем заехали.
Хотел рассказать про Дэниела, но Джас была такой грустной, и я не стал. У нее собственных проблем хватает. Я думал, папа хоть спросит, как мы сыграли, но он слушал радио и хмурился, погрузившись в свои мысли. Джас оторвалась от ноутбука, пробормотала:
— Что-то я неважно себя чувствую. — И ушла к себе в комнату.
Выходя из кухни, я заметил на экране ее сегодняшний гороскоп. Там было сказано: Вас ожидает большой сюрприз. Вот оно что!
На географии Сунья то и дело заговаривала со мной об игре. Твердила про мой гол, дескать, в жизни не видывала ничего замечательней, даже по телику, и про то, что она всегда знала, что я буду лучше всех, потому что я Человек-паук. А у меня все тело под футболкой ныло и руки торчали из широченных рукавов, тощие, как спички, и я думал, что никакой я не Человек-паук. И когда Сунья заявила, что, по ее мнению, в следующий раз директор назначит меня капитаном команды, я прошипел:
— Заткнись!
— Что ты сказал? — переспросила она тихо.
И я процедил:
— Ты ничего не смыслишь в футболе!
У нее глаза из круглых сделались узкими, как щелки, а губы сжались в тонкую, будто нарисованную острым карандашом, линию.
На английском Сунья ни слова мне не сказала, а на общем собрании, когда директор объявил меня лучшим игроком матча, даже не хлопала. Это должно было стать величайшей минутой в моей жизни, но я сам себе казался Домиником из моей старой лондонской школы. Доминик — инвалид, и стоит ему сделать хоть что-нибудь, даже накорябать огромными дрожащими буквами собственное имя, как все принимаются его нахваливать, будто он книгу написал или еще что. Когда директор рассказывал про мой гол, я себя именно так чувствовал — типа для любого другого парня тут нет ничего особенного, а для этого странного рыжего мальчишки, про которого все думали, что он и играть-то не может, — просто блеск.
На перемене я пошел на нашу скамейку. Не ожидал, что и Сунья туда придет. Думал, она на меня злится. А она тут как тут — лицо надменное, ногу на ногу закинула. Глаза черные, как хиджаб на голове, и три блестящих волоска треплются на ветру.
— Я с тобой не вожусь, — говорит.
Я ей:
— Чего тогда разговариваешь?
А она:
— Это чтобы ты знал, что я с тобой сегодня не разговариваю.
А я:
— Но я хотел попросить прощения.
А она:
— И правильно хотел.
— Но ты же со мной не разговариваешь, да?
А она вдруг как пнет меня по ноге. Совсем несильно, но я прямо взвыл и схватился руками за ушибленное место. Сунья глянула на мою ногу, потом на глаз, потом на руки все в синяках. И вскочила на ноги:
— Пошли!
И, звеня браслетами, решительно зашагала вниз по крутой дорожке, которую я прежде даже не замечал. Дорожка вела к зеленому сараю.
Поозиравшись по сторонам, Сунья повернула ручку незаметной дверцы.
— Что это? — спросил я, входя вслед за ней и моргая, чтобы привыкнуть к темноте. Внутри пахло пылью.
— Кладовка для спортинвентаря. — Сунья прикрыла дверь и уселась на большой мяч. — Я здесь раньше пряталась, когда меня обзывали черномазой.
Я не знал, что на это сказать, взял теннисный мячик и стукнул им об пол. Сунья ловко поймала его.
— В чем дело, Джейми?
Я засмеялся, но вышло фальшиво. Она подождала, пока я замолчу, и снова:
— Что случилось?
Кровь прилила к лицу, застучала в синяках. Так хотелось все ей рассказать! Но как я мог? Позор.
Донесся свист столовской толстухи. Я шагнул к двери, но Сунья проворно цапнула меня за руку. Мои белые пальцы в ее смуглых — получилось очень красиво. Сунья была так близко, что я разглядел крошечную родинку у нее над губой. А раньше не замечал. Сунья отпустила мою руку и взялась за правый рукав моей футболки.
— Нет! — вскрикнул я, но она закатывала рукав медленно и осторожно, будто знала, что у меня вся рука — сплошной синяк. Увидела ссадину над локтем, и ее глаза заблестели слезами.
— Дэниел? — спросила она.
Я кивнул.
Снова раздался свисток, больше нельзя было разговаривать. Мы выбрались из сарая, пригнувшись, поднялись по склону и смешались с другими детьми. Никто и не заметил. На истории Сунья так сверлила Дэниела взглядом, что я перепугался: а вдруг скажет ему что-нибудь и будет еще хуже? Но она все поняла и молчала, а на большой перемене мы снова укрылись в сарае.
Там было классно — тихо, прохладно и таинственно. Мы сели на маты, поровну разделили наши бутерброды, и я рассказал Сунье про драку. Она кусала губы, трясла головой, а в самых страшных местах ругалась.
— Мы ему отомстим! — пообещала она.
Я покачал головой:
— Даже не думай.
— Но он обозвал тебя уродом! Избил тебя. Мы должны что-то сделать!
Учительнице, что ли, хочет нажаловаться? Этого еще не хватало. Но Сунья заявила:
— Мои братья начистят ему харю.
Она не хуже меня знала, что учителя все только портят. Я представил, как взрослый парень мутузит Дэниела. Это было одновременно и приятно и неприятно. Неплохо бы его отлупить как следует — это верно. Но это я сам должен сделать.
Мы молчали. Я дожевывал хлебную корку, а Сунья разглядывала мою паучью футболку. Она потрогала ее, и такое у нее было задумчивое лицо, что я сразу догадался, о чем она хочет спросить. И на этот раз слова «мама», «шашни», «папа», «пьянство» не застряли у меня в горле. Сами собой выскочили.
Я выложил Сунье почти все. Она не перебивала. Только слушала и кивала. Я рассказал про папины бутылки в мусорном ведре и про то, как мама ушла жить к Найджелу, про то, как я думал, что мама забыла о моем дне рожденья, и как обрадовался подарку два дня спустя. Прямо на пыльном полу сарая я написал то, что мама приписала в постскриптуме на открытке, и Сунья согласилась, что это значит, что она скоро приедет. И когда я объяснил, почему не могу снять футболку до маминого приезда, она все поняла.
Рассказывая, я упорно смотрел на золотой прямоугольник света вокруг потаенной дверцы, но когда Сунья сказала, что понимает меня, то взглянул ей в лицо. Она улыбнулась, и я тоже улыбнулся, и наши руки потянулись друг к другу. У меня от ладони до плеча точно петарда просвистела. На улице пошел дождь, но его капли барабанили по крыше куда тише, чем стучало мое сердце. Я наклонился, чтобы поближе рассмотреть родинку Суньи, коричневое пятнышко у нее над губой.
— Просто суеверие, — звонче, чем обычно, сказала она. Я придвинулся еще ближе, и ее дыхание щекотало мне лицо. — Суеверие, — прошептала она.
Я почти ткнулся носом в три блестящих волоска:
— Суе... чего это?
— Это когда какой-нибудь футболист забьет гол, а потом на каждый матч натягивает те же самые потные трусы, на счастье.
Мы фыркнули, захохотали, и пятнышко спряталось в улыбке.
Только тогда я вдруг почувствовал, как близко наши лица. Встал, огляделся — нет ли где мячика. Один отыскался в углу, я постучал им немножко. Сунья попросила:
— Расскажи про твою сестру.
Я шлепнул по мячу, но чересчур крепко, он шмякнулся о дверцу.
— У нее розовые волосы.
— Нет, не про эту, — сказала Сунья. — Про другую.
Сунья — мусульманка, а мусульмане убили мою сестру. Я не знал, что говорить. Соврать? Нет, нехорошо будет. Вот если бы Роза просто утонула или сгорела, тогда было бы гораздо проще. И тут меня разобрал жуткий смех (ну дурацкая же мысль!), глядя на меня, прыснула Сунья, и мы уже не могли остановиться.
И сквозь хохот я кое-как выдавил эти четыре слова:
— Мусульмане убили мою сестру.
Сунья не смутилась, не сказала: «Как жалко», не приняла скорбный вид, как все, когда узнают. Она сказала:
— Это не смешно. Совсем не смешно. — И задергалась от смеха.
Она держалась за бока, и слезы струились по ее смуглым щекам. Я тоже надрывался от хохота, и мои глаза повлажнели — в первый раз за пять лет. Может, про это и говорила та тетка-психолог: «Однажды ты осознаешь — и тогда ты заплачешь». Хотя не думаю, чтобы она имела в виду слезы от смеха.