глава 11
Мне нравится вкус конвертов, я раз пять облизал блестящую полоску клея и только потом уж пришлепнул ее. Представил, как мама распечатает конверт дома у Найджела, как ее пальцы коснутся того места, которое я лизал, и на душе стало приятно. Миссис Фармер сказала, что все мамы и папы ОБЯЗАТЕЛЬНО должны прийти на декабрьское родительское собрание.
— Другой возможности побеседовать со мной до того, как вы в следующем году перейдете в среднюю школу, у них не будет. Так что приходите вместе с мамами и тащите сюда своих отцов.
Я взял из пачки у нас в классе два письма и одно отдал папе, а другое послал маме. В ее конверт я еще вложил свою записку, в которой очень красивым и очень слитным почерком написал: Жду тебя 13 декабря в 15.15 у моей новой школы, она называется Англиканская начальная школа Эмблсайда. P.S. Найджела с собой не бери. Хотел было еще приписать: Я буду в футболке с пауком, да передумал. Пусть будет сюрпризом. Аккуратно сложил листы, которые вырвал из альбома, и тоже положил в конверт. Мой портрет и портрет золотой рыбки. Маме понравится.
Когда письмо упало в почтовый ящик, я ужасно разволновался. До родительского собрания целых две недели, у мамы есть время отпроситься у мистера Уокера. Она же непременно захочет приехать. Сколько раз твердила мне, что школа — это очень важно и что хорошими отметками я могу добиться всего, чего пожелаю. Говорила: «Не ленись, старайся — и ты будешь вознагражден». Я буду очень стараться, до самого тринадцатого декабря, чтобы миссис Фармер могла сказать про меня много хорошего.
Отправив письмо, я уселся на ограде возле почтового ящика ждать Сунью. На душе кошки скребли, потому что я бросил папу, а он ведь поинтересовался, чем я сегодня буду заниматься. Так и спросил:
— Какие у тебя планы?
Я чуть не подавился своими шоколадными шариками.
— К другу пойду, — говорю.
А он отвечает:
— Вот как. — И с таким разочарованием, будто я что плохое задумал.
Но ведь так оно и было, потому что я собирался в гости к мусульманам, хотя папа этого не знал.
— Я думал, может, сходим на рыбалку, — вздохнул он, и Джас от неожиданности обожгла язык чаем.
— Прости, — пробормотал я.
А папа сказал:
— Возвращайся к пяти, будем ужинать.
Джас сидела, высунув язык и обмахивая его рукой, и глаза у нее были круглыми от изумления.
После ссоры с Джас папа стал вести себя гораздо лучше. Думаю, до него дошло, что он плоховато о нас заботится. Он по-прежнему пьет, но не с утра, а еще в этом месяце четыре раза возил нас в школу. И моими уроками начал интересоваться, да и вообще. Пусть ответ не всегда выслушивает, но мне все равно нравится. Я сказал ему, что забил решающий гол и наша футбольная команда заняла первое место, а он говорит: «Чего ж ты мне не сказал, что играешь. Я бы пришел посмотреть». Мне было и досадно, и приятно. Джас красила ногти в этот момент. Она покачала головой и подмигнула мне, а потом принялась дуть на свои черные ногти, чтоб высохли.
Хорошо, что папа переменился, потому что Джас считает мой план полным бредом. Я ей сказал, что позвонил устроителям Крупнейшего в Британии конкурса талантов и дал наш адрес, чтоб нам прислали приглашение на прослушивание. А Джас сказала:
— Чтобы попасть на конкурс талантов, нужно как минимум иметь какой-нибудь талант.
Я говорю:
— Ты же умеешь петь.
А она:
— Не так, как Роза.
Я тогда здорово разозлился, потому что это неправда. Когда пришло приглашение, тут же показал Джас. И число — пятое января, и место — Манчестер, театр «Пэлас». Джас сказала:
— Опять ты за свое!
А я:
— Но это может изменить всю нашу жизнь.
Тогда она мне велела прекратить молоть чепуху и убираться из ее комнаты.
Я первым увидел Сунью. Она вприпрыжку неслась вниз по склону холма, хиджаб флагом развевался у нее за спиной, и она на самом деле здорово смахивала на супергероя, со свистом рассекающего воздух. В пятницу на математике я спросил Сунью, снимает ли она хоть когда этот свой хиджаб. Она прыснула со смеху:
— Я его ношу, только когда я не дома или когда к нам заходят чужие.
— А почему ты должна закрываться? — полюбопытствовал я.
— Потому что так сказано в Коране, — отозвалась Сунья.
— А что такое Коран?
— Это что-то вроде Библии.
В том-то вся и штука — и у христиан, и у мусульман есть Бог, и у христиан, и у мусульман есть Книга, Святое Писание. Только называются они по-разному. Вот и все.
Сунья подлетела, схватила меня за руку и, болтая без умолку, потащила вверх по холму. А я психовал как не знаю кто. Я ведь ни разу в жизни не бывал у мусульман дома. Что, если там воняет карри, как папа еще в Лондоне говорил? Ну или они там молятся без передыху или разговаривают на непонятном языке? И самое страшное — вдруг Суньин папа мастерит бомбы прямо у себя в спальне? Папа говорит, все мусульмане клепают дома бомбы. И хотя я бы сильно удивился, если б Суньин папа оказался террористом, но папа говорил, что всякое бывает, что даже у совершенно безобидных на первый взгляд людей взрывчатка в тюрбанах запрятана.
Мы вошли в дом, и к Сунье со всех лап бросился пес, заскакал вокруг. Звать его Сэмми, он черно-белый, с длинными ушами, мокрым носом и малюсеньким хвостиком, которым он крутил как сумасшедший. В общем, самый обычный английский пес, а никакой не мусульманский. Я облегченно перевел дух. Обыкновенная собака. И дом обыкновенный. Такой же, как наш. В гостиной кремового цвета диван, красивый ковер и камин с полкой, где стоит все, что полагается: фотографии, свечи и вазы с цветами, а не с сестрами. Единственной мусульманской вещью во всей комнате оказалось изображение причудливых зданий с куполами и островерхими башнями. Сунья объяснила, что это святое место, которое называется Мекка, а я захихикал, потому что так назывался лотерейный клуб у нас на Финсбери-парк в Лондоне.
Интереснее всего было на кухне. Я-то думал, у них кухня пропахла всякими специями и вся заставлена огромными мисками с диковинными овощами. А она была в точности как наша, только лучше, потому что на полке стояла пачка шоколадных шариков и никаких бутылок со спиртным и от мусорного ведра пахло просто мусором.
Мама Суньи сделала нам по шоколадному коктейлю и воткнула в мой стакан витую трубочку.
У нее такие же искристые, как у Суньи, глаза, а кожа более светлая и лицо такое плавное. Серьезное. У Суньи лицо быстрое, меняется десять раз в минуту. Когда она говорит, глаза то округляются, то сужаются, пятнышко над губой подпрыгивает, брови приплясывают. А мама у нее тихая и добрая. И умная. Только говорит с сильным акцентом, не как Сунья. И мое имя выговаривает как-то странно. Не похожа она на женщину, которая вышла бы замуж за бомбового террориста. Но кто знает...
Прихватив коктейли, мы отправились в комнату Суньи. Ужасно хотелось пить, потому что до этого мы прыгали на кровати и смотрели, кто дольше провисит в воздухе. Мне — потому что я Человек-паук — надо было достать до потолка, приклеиться там и продержаться как можно дольше. А Сунье — потому что она Чудо-девушка — полагалось размахивать хиджабом, как крыльями, и зависать в воздухе. Вышла ничья. Из-под розового платка Суньи выбилась целая прядь, я такого еще не видел. Волосы у нее были густые и блестящие, гораздо лучше тех, что показывают в рекламах шампуней, где женщины как чокнутые мотают головой из стороны в сторону. Я даже сказал Сунье, мол, как жалко, что Коран велит ей прятать волосы, как будто это что-то дурное. Сунья шумно высосала остатки коктейля и сказала:
— Я их прячу не потому, что они плохие, а потому, что хорошие.
Совсем непонятно. Я промолчал и выдул шоколадный пузырь. Сунья отставила свой стакан и пояснила:
— Мама бережет свои волосы для папы. Никакой другой мужчина не может их видеть. И ему оттого приятней.
— Как подарок получить? — спросил я.
— Да.
Я подумал, что было бы гораздо лучше, если бы мама берегла свои волосы для папы, а не показывала их Найджелу, и кивнул:
— Понятно.
Сунья мне улыбнулась, а я улыбнулся ей и как раз ломал голову, что нам делать со своими руками, когда ее мама принесла сэндвичи. С сыром и с индейкой, нарезанные треугольниками. Только я не мог есть. Ненавижу играть в «Передай посылку», потому что музыка никогда на мне не останавливается, я никогда ничего не разворачиваю и никаких подарков не получаю. А хиджаб Суньи был в точности как розовая оберточная бумага, и я представил себе, как она — такая яркая, искристая, замечательная — исчезает, прежде чем я загляну под обертку.
У Суньи рот был набит хлебом, поэтому я сначала не понял, что она говорит. Потом она проглотила и повторила:
— Ты скучаешь по Розе?
После того раза, в физкультурном сарае, девять дней назад, мы впервые заговорили о Розе. Я кивнул и уже собрался сказать «да», как попугай. И вдруг сообразил: а ведь меня про это еще никогда не спрашивали. Всегда говорят: «Ты, должно быть, скучаешь по Розе». Или: «Не сомневаюсь, ты скучаешь по Розе». Но никогда: «Ты скучаешь по Розе?» Словно есть выбор. Я перестал кивать головой, поменял слово во рту и сказал:
— Нет.
И усмехнулся, потому что ничего страшного не произошло — мир не разлетелся на части, а Сунья даже не удивилась. Я повторил, на этот раз громче:
— Нет!
А потом поглядел по сторонам и отважно добавил:
— Я вообще не скучаю по Розе!
Сунья сказала:
— Я тоже не скучаю по своему кролику.
Я спросил:
— А когда он умер?
— Два года назад. Его лиса съела.
Тогда я спросил:
— А Сэмми сколько лет?
— Два. Папа мне его купил, когда Пушка съели. Чтобы я не плакала.
Что-то не похоже на террориста. Они, по-моему, так не поступают. И в спальне у ее родителей никаких бомб не было видно — я заглянул, когда шел в туалет.
После обеда мы лазали по деревьям и качались на ветках. Дул ветер, листья вихрем кружились по саду, мчались по небу быстрые облака. Было свежо и привольно, словно Земля — большая собака, высунувшая голову в окно летящей на всей скорости машины.
— Твой папа англичанин? — спросил я у Суньи.
Она ответила, что он родился в Бангладеш.
— А где это?
— Рядом с Индией.
Я такого места даже представить не могу. Самое далекое, где я был, это Коста-дель-Соль в Испании. Там, конечно, жарче, чем у нас, в Англии, а в остальном очень похоже. Есть кафе, где подают «плотные английские завтраки», — я две недели подряд каждое утро ел сосиски с кетчупом. Поэтому я спросил:
— Там хорошо, в Бангладеш?
— Понятия не имею. Папе здесь больше нравится.
— А почему он сюда переехал?
— Мой дедушка приехал в Лондон в 1974 году искать работу.
Тащиться в такую даль, чтобы найти работу?
— Разве нельзя было пойти в бюро по трудоустройству в Бангладеш? — удивился я, а Сунья только засмеялась.
Мне вдруг захотелось узнать про нее все-все. Тысячи вопросов вертелись у меня на языке, первым соскочил такой:
— Как вы очутились в Озерном крае?
И Сунья, сидя на ветке и болтая ногами, рассказала:
— Дедушка велел папе много работать, не конфликтовать с законом и поступить в медицинский институт подальше от Лондона. Папа поехал в Ланкастер и встретил там маму. Они поженились и переехали сюда. Это была любовь с первого взгляда. — Она перестала болтать ногами и повернулась ко мне.
Все вопросы, которые мне хотелось задать, улетучились, как пар, который мы проходили на уроке естествознания.
— Любовь с первого взгляда, — повторил я.
Сунья кивнула, улыбнулась и спрыгнула с дерева.
* * *
К пяти я был дома. Когда открыл входную дверь, Роджер опрометью бросился на улицу, будто только этого и ждал. Холл весь заволокло дымом.
— Надеюсь, ты любишь поподжаристей, — сказал папа, когда я вошел в кухню.
Он накрыл на стол и зажег свечи. Джас уже сидела на своем месте с какой-то затейливой прической и широченной улыбкой. Я глазам своим не верил. Папа приготовил жаркое, и не имело ни малейшего значения, что курица сверху была вся черная.
Жареная картошка была слишком жирной, подливка пересоленной, а овощи недоваренными, но я съел все до последней крошки, тем более что Джас ни к чему даже не притронулась. Я бы и йоркширские пудинги съел, только они намертво пришкварились к противню. Было ужасно весело, в кои-то веки мы по-настоящему разговаривали. И тут папа завел речь о Сунье.
— А тебе известно, что у Джейми есть подружка? — спросил он.
Джас ахнула, а у меня похолодело внутри.
— Не может быть! — взвизгнула она.
Я покраснел как дурак.
— Это все дезодорант, — захохотала она. — Не иначе.
Папа подмигнул Джас:
— Ее зовут Соня, и, по-моему, она очень симпатичная. Первая любовь!
— Ну, па-а-ап... — протянул я обиженно-горделиво, вовсе не желая, чтобы он перестал.
Джас прокашлялась. Я знал, что сейчас будет, и вгрызся в куриную ножку точь-в-точь как пес Сэмми, а Джас сказала:
— Пока мы не ушли от темы, я хочу тебе кое-что сказать.
Папа положил вилку.
— У меня есть парень.
Папа уперся взглядом в стол. Джас резала морковку на маленькие кусочки. Я случайно залез пальцами в подливку и как раз облизывал их, когда папа, не поднимая глаз, сказал:
— Ладно.
Джас опять взвизгнула:
— Ладно?
А папа вздохнул:
— Ладно.
Я почувствовал себя вроде как не у дел и тоже сказал:
— Ладно.
Только никто не расслышал, потому что в это время Джас подскочила к папе, обхватила его за шею и поцеловала. Я такого еще ни разу не видел. Джас раскраснелась и выглядела такой счастливой, а у папы лицо стянуло непонятной мне тоской.
Джас мыла посуду и пела. Я перестал вытирать тарелки и посмотрел на нее в упор:
— Какой у тебя хороший голос.
— Я не собираюсь участвовать в этом дебильном конкурсе, — немедленно отозвалась она.
— Знаю.
— Тогда расскажи мне про эту твою подружку.
Я подумал про пятнышко у Суньи над губой, про ее блестящие волосы и сияющие глаза, про смеющиеся губы, про смуглые пальцы, и у меня как-то само выскочило:
— Она красивая.
Джас сделала вид, будто ее тошнит прямо в раковину с посудой, я хлестнул ее полотенцем. И мы расхохотались. В кухню пришел папа и сказал, чтоб мы прекратили дурачиться. Все у нас было как в нормальной семье, и в первый раз я не скучал по маме. Серебряный лев заглядывал в окно. Не знаю, может, это был Роджер, но мне послышалось довольное урчание.