Око 2

Утром второго января Вадим проснулся от звонка в дверь. Он не сразу сообразил, что происходит и подумал, что это к отцу пришёл курьер. Троицкий взял свой телефон и проверил последние уведомления: там было около двадцати сообщений от Дианы с просьбой ответить и пятнадцать звонков.

С момента побега из больницы Ладова множество раз пыталась вывести Вадима на разговор, но всё было бесполезно. Он напрочь отказывался хоть как-то вступать в беседу с ней. В компании они общались, но наедине – ни в коем случае. Троицкий не подпускал её к себе слишком близко. Ладова раздражала его каждым своим словом и действием.
И вдруг, неожиданно, дверь в комнату распахнулась и на пороге показалась Диана. Она стояла в зимней куртке, вся в снегу и слезах. Ладова посмотрела на Вадима и неловко произнесла:
– Привет.
– Как ты сюда попала? – через зевок произнес Вадим, поднимаясь с кровати.
– Твой папа открыл.
Троицкий протёр глаза и продолжил сидеть в телефоне, словно не замечая её.
– Давай поговорим.
– Валяй.
Ладова села на кровать и только начала свою речь, как вдруг остановилась, заметив, что Троицкий её абсолютно не слушает. Он копался в соц-сетях и не поднимал на неё взгляд.
Диана спокойно сняла с себя куртку и шарф, кинула их на пол, а затем метнулась к Вадиму и выхватила у него из рук телефон. Устройство полетело куда-то в сторону кресла и мягко приземлилось на подушки.
– Ты больная? – холодно произнес Вадим.
– Закрой рот. – также холодно отозвалась Диана. – Я тебя всегда слушала, теперь послушай ты.
– Никогда ты меня не слушала! – завелся Троицкий. От возмущения он даже подпрыгнул и вылез из одеяла.
– Вадик! Слушай меня! – Диана практически набросилась на Троицкого и одной рукой придавила его горло. – Я раскаивалась много раз. Я рыдала, я молила тебя о прощении, но всё бесполезно. Я ещё раз говорю – я виновата. Я виновата, что не уделяла тебе внимания, что разбалтывала секреты и, в конце-концов, продала душу. Но это научило меня ценить то, что я имею.
– Перестань меня Вадиком называть это во-первых, – ответил Троицкий, скинув с себя её руку. – а во-вторых, мне плевать.
– Ты же любил меня.
– Не любил.
В какой-то момент Вадиму стало так больно и обидно от своих собственных слов, что хотелось прямо сейчас подскочить и выпрыгнуть из окна, чтобы не говорить всё это.
– Вадик, послушай меня и не перебивай. Мы дружили с тобой с шестого класса. Я тогда была, мягко скажем, не очень. Но я видела, что ты меня любишь, уж не знаю, платонически или нет. И я тебя любила. Мы были очень близки, ты помнишь это. Я совершила ошибку, но разве ты их не совершал?
– Нет. – отозвался Вадим. – Меня заставили спасать человечество в десятом классе. Я просто не мог поступать иначе.
– Я всё понимаю...
– Нет, Диан, ты ничего не понимаешь. Даже с таким грузом ответственности я оставался для тебя хорошим другом, делал для тебя всё, а ты что? Ты мне не верила и предала. Тебе нет прощения.
– Клянусь, я изменилась.
Вадим замер на секунду, а затем поднялся с кровати, подошел к двери и указал на нее пальцем.
– Я пытался просто поддерживать приятельские отношения, чтобы не рушить компанию, но ты сама до этого довела. Вали нахрен из моей квартиры и больше никогда не звони мне.
Каждое слово давалось ему с трудом. Он смотрел на то, как широко открытые голубые глаза Дианы наполняются слезами. Он видел, как она поднимается с кровати, нежными, аккуратными руками берет с пола куртку и шарф, надевает на своё красивое бледное тело, поправляет шелковистые черные волосы и идёт к двери.
Когда Диана приблизилась к Вадиму, в нос ему ударил аромат сладких цветочных духов, которые он всегда так любил. Перед глазами пронеслась тысяча воспоминаний за одну миллисекунду.
Пора окончательно закончить это отрицание. Он правда любил Диану, не платонически. Были бы эти чувства дружескими, разве он представлял бы ночами их поцелуй? Разве ночью в новый год он плакал бы, просто от того, что лежит рядом с ней в кровати? Разве он считал бы её самой красивой женщиной на свете? Разве он представлял бы только её и никого больше в роли своей жены?
– Вадик, я не прошу тебя забывать всё это. – сказала она, глядя в глаза Троицкому. – Я прошу тебя дать мне ещё один шанс. Такие долгие, наполненные любовью и преданностью взаимноотношения нельзя разрушить в один миг.
– Это не я их разрушил. – Троицкий стоял на своем и старался не поддаваться её мягкому, спокойному голосу.

Он всё ещё любит Диану Ладову и никогда не сможет полюбить кого-то больше.
Пусть так. Значит, жить ему в этом мире без любви.
– Что мне еще сделать, чтобы ты меня простил? Встать на колени? – завелась Диана.
– Просто уйди из моей жизни.
– Нет, Вадик.

«– Вадик, – эхом пронеслось у него в голове.»
Только два человека в этой жизни могли произнести его имя с такой нежностью и любовью: мама и Диана.
Когда он, ещё будучи в больнице, отрекся от своего имени, а точнее от его формы, мир Троицкого опустел и в нем больше не было места любви и теплу. С тех пор жизнь наполнилась лишь только злобой и жаждой мести. Мамы больше нет и Дианы, в его мире, тоже. Больше нет никаких чувств, и он никогда не сможет их испытать. Вадим теперь – древнейшее чудовище, разрушающее и создающее мир. Таких как он не любят, таких как он не называют «Вадик».
От этих мыслей Троицкого повело, он сел на пол и впервые за долгое время заплакал.
Диана опустилась рядом и крепко обняла Вадима. Он не знал, сколько они просидели рядом, но отпираться уже не было сил. Да и смысла.
– Вадим, я всегда любила тебя.
Троицкий повернулся к Ладовой и посмотрел в её глаза. Они искрились жизнью и каким-то необычайно красивым светом. Всё, что сейчас было нужно ему это спокойствие и умиротворение. Бремя Экзорциста довела Вадима до ужасного состояния, из которого он не мог выбраться. Троицкий понял, что он не может справиться с этой ношей, что у него больше нет сил быть Блюстителем. А главное, у него больше нет сил противостоять чувствам к Диане.
– Я Вадик. – произнес он, проглотив ком, застрявший в горле.
– Что?
– Я Вадик.

Он потянулся к Диане, залез рукой под её шарф, притянул к себе и очень осторожно и нежно поцеловал в губы. Вадик мечтал сделать это с шестого класса, правда, в его фантазиях, обстоятельства должны были быть другими. Ну и пусть.