Глава 27
Мама взяла котёнка на руки — он всё ещё без имени, только тёплый, маленький и почти сухой, прижимается к её пальцам, нюхает их. Роуз стоит рядом и улыбается — чуть виновато, но по-настоящему тепло. Остин же весь в напряжении, у него в глазах прямо светится надежда: ну пожалуйста, пусть оставим, ну посмотри же, он же хороший, он же совсем малыш.
Мама, глядя на него, качает головой — и, словно в полголоса, не столько им, сколько самой себе, говорит:
— Ну допустим, оставили. Допустим, он теперь с нами живёт... А кто за ним смотреть будет?
Пауза. Она переводит взгляд на дочь:
— Роуз в университете с утра до вечера, у неё пары и занятия. А ты, Остин, в школе. Утром ушёл, днём пришёл. А он один тут сидит, скучает? Кто кормить будет, кто лоток менять, кто играть с ним будет?
Сказано вроде спокойно, но в голосе мамы — типичная материнская тревога, забота и усталость. Она не орёт, но чувствуется: всё на ней, опять всё на ней.
Остин на секунду прикусывает губу, будто сдался. Он и сам понял, что мама отчасти права. Но потом делает шаг вперёд, глаза блестят, голос — немного дрожит, но твёрдый:
— Я же не на весь день в школе. С утра ушёл, а после обеда уже дома. Я буду сразу его кормить. Сразу смотреть, где он. Я прослежу, чтобы он нигде не нагадил, правда. Мы с Роуз сходим, купим ему корм, лоток, миски... всё!
Мама смотрит на него долго. Потом — на Роуз. Потом — снова на котёнка, который зевает у неё на руках и тыкается в её кофту крохотным носиком.
Она вздыхает.
— Ага, купите, конечно... — говорит она с иронией. — А за чьи деньги, интересно? Конечно же, за мои.
Но в её голосе уже нет настоящей злости. Это больше как ритуал. Немного поворчит — и всё. Уже ясно: она не выгонит малыша. Котёнок остаётся.
Дом наполнился тихой, но живой суетой. Не спешной, не нервной — такой, которая бывает только вечером, когда все дома и всё вроде устаканилось, но одновременно происходит что-то важное и новое. Такое, что греет изнутри.
Мама сняла плащ, аккуратно повесила его на крючок в прихожей, поставила обувь ровно. Вздохнула и сказала, не оборачиваясь:
— Хорошо. Пусть живёт. Но с одним условием.
Роуз и Остин замерли.
— Если увижу, что за ним никто не смотрит — котёнок пойдёт обратно, откуда пришёл. Ясно?
Она обернулась, строго посмотрела сначала на Остина, потом на Роуз. Те сразу закивали. Без слов, синхронно, серьёзно. Ни тени протеста.
— Деньги вам оставлю, — добавила мама, снимая серьги и проходя на кухню. — Завтра купите всё, что нужно. И дайте ему имя, кстати. Это мальчик или девочка?
Остин переглянулся с Роуз, как будто только сейчас задумался.
— Это вроде бы... — начал он неуверенно, и затем почти с обидой на сам вопрос добавил: — Вроде бы мальчик. Ну а какая разница? Он же котёнок, он такой миленький...
Мама тихонько улыбнулась. Впервые за вечер — по-настоящему. Без иронии, без напряжения.
Пока она доставала из морозилки курочку, чтобы разморозить её и хоть чем-то покормить малыша, Роуз с Остином носились по дому, собирая всё, что может пригодиться для гнёздышка: мягкое одеяло, ненужную подушку, какую-то старую футболку Роуз, которая пахла её духами и уютом. Остин нашёл коробку из-под ботинок, выстелил её тёплым пледом, а Роуз подложила туда маленькую грелку. Место выбрали особенное — у камина, в гостиной, где всегда было теплее всего.
Котёнок тем временем ел — осторожно, понемногу, прямо с ладони. Мама, наклонившись, гладила его двумя пальцами по голове, приговаривая:
— Ешь, малыш. У тебя теперь дом, пока ты хороший.
Чайник на плите закипал. Пахло едой, чем-то запечённым, чуть курицей. Свет в комнате был тёплый, мягкий, из-под камина играли отблески по полу.
И в этом всём было столько простого, но настоящего уюта. Котёнок, свернувшись в крошечный комочек, уже лежал в своём гнёздышке. А Остин сел рядом на пол, подперев щеку рукой, и смотрел на него — не отрываясь, с каким-то детским счастьем в глазах.
В этот вечер в доме стало как-то особенно тепло. Будто с приходом этого крошечного существа, у всех появился новый маленький смысл.