Пепел и кровь

Моник

На часах 06:50. Утро. Завод встретил нас запахом ржавчины и гарью старой древесины. Второй день Игры начинался так же, как первый — мы исследовали местность, искали припасы и безопасные зоны. Только теперь всё ощущалось иначе. Слишком тихо. Слишком стерильно. Будто кто-то держал дыхание в огромном животе лесопилки, затаившись перед прыжком.

Сэм первым поднялся по лестнице к вентиляционной шахте. Она вела на верхний ярус, в старую комнату управления и несколько полуразрушенных отсеков. Всё было отключено: провода свисали, как высохшие лианы, а экраны покрылись плотным слоем пыли.

Вчера мы нарезали круги по лесопилке, находили спрятанные ящики с консервами и бутылками воды. Смех, болтовня, дружеские подколки — всё казалось почти весёлым. Почти забавой. Мы были наивны.

Сегодня мы с ребятами вышли из убежища и столкнулись с парнями с ангара. Пообщались, обменялись маршрутами. У всех всё шло неплохо. Вчера я даже не обратила внимания, что здание делят пополам ржавые рельсы. На них — старый товарный вагон и обшарпанный паровоз, уткнувшийся в бетонную стену. Рельсы уводили вдаль, в сторону леса. Сюда явно когда-то доставляли древесину. Но сейчас — всё мёртво. Никакой дороги, только замкнутая клетка из леса и гор.

— Прям как мёртвые рельсы, — хмыкнул Джонни, глядя на вагон.
— Ты о чём?
— Эта игра. Как про нас. Вроде всё движется, а на самом деле стоит на месте.

Я только вздохнула.

— Семья! — крикнул Сэм сверху. Довольная улыбка мелькнула на его лице. — В комнате управления ещё один подарок!

Джонни взобрался на вагон, поскользнулся, но удержался. Я наблюдала снизу, как он балансирует, будто на арене. Он оглянулся, крикнул весело:
— Эй, Сэм, смотри!

Он ловко перепрыгнул на следующий вагон и встал, раскинув руки, как канатоходец.

Сэм покачал головой, прищурился:
— Завязывай, сейчас свалишься оттуда.

Я осматривала вагон снизу и заметила небольшой ящик. Осторожно дотянулась, покрутила его в руках — он был пыльный, с царапинами, будто его прятали в спешке. Вынула. Мы пошли наверх, но нас перехватила группа парней.

— Это наш ящик! — задыхаясь, выкрикнул один из них.
— Где на нём написано? — хмыкнул Джонни, оглядывая пыльную поверхность. — Покажешь подпись?
— Мы его первыми нашли!
— И потеряли, — парировал брат.

Я взглянула на него, недовольно. Иногда он вёл себя слишком нахально.

— Что в ящике? — спросила.
— Консервы. Мы спрятали его на ужин.

Я открыла ящик — банки с тушёнкой, фасолью, сгущёнкой.

— Ладно, — сказала я. — Ваш ящик, ваша еда.

Я сунула его им в руки — без злости, просто устало, будто это был не ящик, а камень, который больше не могла нести.

— Ты что, серьёзно!? — Джонни глянул на меня, как на сумасшедшую.
— Не будь сволочью, — ответила я и направилась к лестнице.

Позже он догнал меня и сунул в руки две банки.
— Обменял на верёвку, — он ухмыльнулся, чуть виновато.

На лестнице вдруг вспыхнул ещё один конфликт. Марк — как обычно, в своей манере нарываться — грубо толкнул Джонни плечом, проходя мимо.
— Исчезни с дороги. Или я сверну тебе шею, и все подумают, что ты упал, — злобно прошипел он.
— Отвали от меня, придурок! — рявкнул Джонни, и прежде чем я успела среагировать, они сцепились.

Несколько человек кинулись разнимать, но напряжение осталось в воздухе. Марк смотрел исподлобья, а брат тёр плечо, сжав зубы.
— Урод, — прошипел он.
— Он ещё пожалеет об этом, — тихо сказала я, наблюдая, как тот оглянулся через плечо с самодовольной ухмылкой.

Вечером наверху мы обсуждали, как действовать завтра. Куда лучше не соваться. Где можно затаиться. В комнате управления пахло пылью и старым деревом. По стеклу пробегали полосы тусклого света. Сэм рисовал на пыльном полу план. Внизу кто-то из ребят смеялся. Брат ел из банки, сидя на столе.

А потом всё резко изменилось.

Раздался гул. Не шаги. Не мотор. Гул, как будто кто-то открыл врата. Я выглянула из кабины и замерла.

Внизу стояли люди. В масках чёрных волков. Чёрные комбинезоны, в руках — мачете, ножи, даже мечи. Десять? Пятнадцать? Их было слишком много. И ни один не говорил. Они стояли, как в замедленной съёмке, пока один не поднял голову. Наши взгляды встретились. Я отшатнулась и сделала знак: молчать.

Их бег начался молча. Они метнулись, как звери, — резкие, отточенные, смертельные. Настоящие волки. Только без морали.

Я сорвалась с места и закричала, будто горло пронзила молния:
— БЕЖИМ!

Крик вырвался сам, в панике, в животном страхе, в осознании, что это не игра. Это смерть. Бежим, пока дышим. Пока живы.

Всё превратилось в хаос. Мы не играли — мы спасались. Я прыгнула в вентиляционную шахту. Джонни нырнул первым. Сэм отстал.

Мы ждали. Пять минут. Десять. Но он не появился.

Крики. Хрипы, металл о металл. Хлопки выстрелов? Смех. Звериный, мерзкий. Мы сидели в темноте подвала. Дышали пылью. Джонни дрожал, прижимался к стене.
— Мони... он там... Сэм там...

Я зажала ему рот. Глаза в глаза:
— Он спрятался. Он выживет. И мы должны.

Я пыталась дышать. Думать. Понимать. Дерек. Как он мог... Зачем? Он знал? А Шейн? Это всё было подстроено? Зачем эта бойня?

Не знаю, сколько прошло времени.

Но когда всё стихло, я решилась. Ладони горели. Лоб в поту. Брат, бледный как статуя, шептал имя друга. Я подошла к люку, осторожно открыла. Запах. Гарь. Дым. Кровь.
— Пора, — прошептала я.
— Без Сэма не уйду, — ответил он глухо.
— Тогда вместе.

Мы поднялись. И мир рухнул.

Тела. Повсюду. Обугленные. Искалеченные. На стенах — кровь. На полу — кровь. На станках — кровь. Меня вырвало. Лесопилка горела. Джонни бросился вперёд. Искал, тихо звал.

Я поднялась к кабине. Сэм сидел, опершись на стену. Рядом — рация. Губы в полуулыбке. Горло перерезано. Его больше не было. Я трясла его, умоляла встать. Джонни застыл.
— СЭЭЭМ! — сорвался голос брата, и он, шатаясь, бросился к нему. На лице — не боль, а опустошение. Он рухнул на колени, обнял безжизненное тело, вцепился пальцами в форму друга, будто мог вытянуть его обратно. — Я... я трус, не успел... Прости. Чёрт возьми, Сэм... открой глаза... Мы даже не попрощались...

Его голос дрожал, срывался на шёпот и хрип, и каждый звук резал воздух, как лезвие. Он раскачивался взад-вперёд, сжав губы, не замечая пепла, оседающего на плечах, не слыша треска огня. Только он и неподвижный друг. И бездна между ними.

Я плакала, задыхаясь от всхлипов. Всё слилось в гул, в один пульс боли. И вдруг — грохот. Воздух будто сорвался вниз, сжался, сдавил уши. Балка сверху хрустнула, словно сухая ветка, и рухнула с оглушающим звуком. Я видела, как брат обернулся — и не успел. Облако пыли взметнулось, как взрыв. Его отбросило, исчезло лицо, исчез силуэт — только крик. Только я, застывшая с протянутой рукой, в которой ничего не осталось. Трещины по полу, по сердцу. Пламя лизало стены, как зверь, приближающийся к добыче.

Джонни оказался под завалом. Без сознания. Кровь на лице. Я металась, тянула, молилась. Куртка разорвалась. Кольцо матери упало. Я нащупала его, натянула на палец.

Всё внутри меня кричало — не мыслями, а нутром, разрывая грудную клетку на части. Сердце било в горле, руки дрожали, как будто в них проходил ток. Я теряла контроль над собой. Обняв себя за плечи, я сжалась, как пружина, удерживая крик. Горло перехватило, и из него вырвался хриплый шёпот — не просьба, а мольба, из самой глубины:
— Мамочка... мама...
— Мама...

И всё остановилось.

Пламя застыло. Обломки повисли в воздухе. Я сияла. Ладони — как два светящихся шара. Воздух дрожал, будто слышал меня. И в этот миг — шёпот. Не снаружи, а внутри:
«Луна полна. Открой глаза».

Я вздрогнула, но не испугалась. Я знала этот голос. Он был древним, как ночь. Я вытянула руку. Джонни медленно пополз. Воздух подчинялся. Свет вёл его.

Я протащила его к выходу. Вернулась за Сэмом. Но ноги дрожали, будто вросли в землю. Я знала, что он погиб, — но сердце отказывалось понимать. Я металась между станками, вновь и вновь возвращаясь туда, где он сидел. Там — только гарь. Только кровь на полу. Только ужасная тишина.

Я села, начала разгребать обломки, хватая руками раскалённый металл. Он был там. Всё ещё там. Его рука — обугленная, почти неузнаваемая — выглядывала из-под балки. Горела.

Я рванулась вперёд, хотела схватить, вытянуть, вытащить его. Хоть тело. Хоть тень. Но огонь хлестнул по рукам, по лицу. Я закричала. Не от боли — от невозможности. От бессилия. От того, что уже поздно.

Он был мёртв. И теперь — умирал второй раз. На моих глазах.

Я отшатнулась. Руки дрожали. Губы распухли от жара и слёз. Не смогла. Сердце трещало, как тонкая скорлупа.
Не смогла.

Я упала на колени. Пыль в лёгких. Гарь в горле. Слёзы обжигали щеки. Я тонула — не в дыму, а в вине. В безысходности. В крике, который не имел голоса. Всё плыло. В ушах — звон, как от взрыва.
— Помогите... кто-нибудь... — выдохнула я, уже почти не веря, что меня услышат.

И тут — голос. Паника. Боль. Как вспышка света в кромешной тьме. Он резал сквозь шум в голове, будто пробивался из самой сути мира. Этот голос я знала. Он вытаскивал меня из бездны, когда я уже перестала звать. Он звенел тревогой, надрывом, отчаянием. Он звал меня:
— Моник! Где ты?! — голос рвался сквозь дым и треск пламени.

А потом — ближе, тише, над самым ухом:
— Моя роза... я здесь... Я тебя вынесу...

Шейн. Его ладони были горячими — будто он держал меня, не давая провалиться окончательно. Он что-то говорил, звал, но я слышала только биение своего сердца и его дыхание рядом. Пальцы скользнули по моим щекам, утирая сажу, слёзы, кровь — неважно, что именно. Он обнимал взглядом — в отчаянии, в нежности, в страхе потерять.

Меня подхватили на руки, я точно взлетела. Парила. Как будто не тело моё поднималось вверх — а душа. Лёгкая, разбитая, уставшая. И в последний миг, когда тьма вновь сомкнулась надо мной, сердце дернулось, едва слышно:
«Где... Дерек?»

Почему не он держит меня сейчас? Не он зовёт, не он прикасается? Зачем сердце рвётся к другому — когда рядом тот, кто меня спасает?

И всё исчезло.

«ЛУНА ПОЛНА. А СЕРДЦЕ ОБЛИВАЕТСЯ КРОВЬЮ.»