Ворон и Ключ

Выйдя от Эбигейл, я направился домой. Сменив пальто на легкий свитер, надетый поверх кожи, и хлопковые черные брюки, я сложил необходимые вещи в небольшую кожаную барсетку, которую повесил на плечо. У зеркала я зачесал волосы назад и отряхнул одежду от пыли. Коснувшись дверной ручки, я развернулся и прошел в спальню, где открыл шкаф и достал из него кобуру с пистолетом. «Мало ли что может произойти» - сказал я сам себе и вышел из квартиры, потушив везде свет.

Сев в машину, я повернул ключ зажигания, но мотор не заводился, будто провалившийся в спячку. Через три попытки машина все равно не хотела ехать, и я лег на спинку водительского кресла, сложив руки на груди. Выждав для чего-то пять минут, я вновь попытался завести мотор, и на этот раз все получилось. Вибрации, исходившие от мотора, проходили по днищу машины и отдавались в ноги.

Дороги были почти пустыми, поэтому я, убедившись, что сзади никто не едет, нажал на педаль газа и с быстрой скоростью рассекал по ночному Кембриджу. Теплый ветер задувал в приоткрытое окно, играя с волосами и превращая прическу в последствия смерча. Почувствовав, что ветер сильно дует на глаз, я закрыл окно, боясь простудить его.

Из-за быстрой скорости пейзаж за окном менялся со скоростью света, однако, когда в глаза мне бросилась яркая вывеска кафе быстрого питания, мой живот заурчал. Съеденных у Эбби панкейков ему было мало – он требовал еще еды, поэтому я сбавил скорость и свернул на парковку.

Внутри кафе выглядело как большинство заведений, продающих фаст-фуд. Столиков было очень много, но в большинстве своем они пустовали. В углу, рядом с туалетом, скрючившись, сидел мужчина в черной мешковатой одежде. Он жевал, причмокивая большой гамбургер, с которого стекал жир с маслом. Лицо его было надутым и красным. Под глазом красовался фиолетовый фингал.

- Никто не посмеет меня насильно туда запихнуть! – крикнул он, бросив блюдо на бумажку. Я посмотрел ему прямо в глаза, и он, плюнув на пол, отвел взгляд и продолжил есть, бубня что-то под нос.

- Добрый вечер, не обращайте на него внимания – это местный бомж, - проговорил парень за кассой. – Что будете заказывать?

- Чизбургер с курицей и колу, пожалуйста, - сказал я, пробежавшись глазами по меню, висевшем надо мной. Вообще, я стараюсь поменьше есть всякой калорийной пищи, но иногда мне очень хочется съесть чего-то масляного и сытного. Я занял столик, находившийся близко с кассой, и стал ждать, вытащив телефон из барсетки. Открыв телефонную книгу, я хотел позвонить Эбби, но, когда молодой мужчина позвал меня забрать заказ, я выключил мобильник и положил обратно в сумку.

Перекусив быстро в машине и выбросив мусор в мусорный бак, стоявший у дороги, я продолжить путь. Начинало темнеть, и на небе появились первые звезды, составлявшие созвездия. В детстве, когда я сбегал из дома по ночам, то часто ложился на пристань у озера и наблюдал за созвездиями и падавшими звездами.

Когда за окном показались деревья, прятавшие за собой озеро, меня потянуло к нему. Я оставил машину наверху, а сам спустился по мокрой земле вниз, к водной глади. Ступив на гальку, я втянул влажный воздух, как делал это раньше. Усевшись в брюках на клочок земли, на котором проросла короткая трава, я посмотрел на пристань, вид которой навеял мне воспоминание.

Однажды я с моим другом, когда нам обоим стукнуло по двенадцать лет, решили пойти купаться вечером одни. В школе мы договорились встретиться у магазинчика, в котором работала моя мама. Я специально поставил будильник, чтобы случайно не заснуть, и когда назначенное им время настало, я собрал вещи в рюкзак и на цыпочках вышел из своей комнаты. Проходя мимо родительской спальни, я не дышал. Я спустился на первый этаж и уже было вышел за входную дверь, когда мать, сидевшая в кухне, со злостью произнесла: «Куда ты собрался, гаденыш, посреди ночи?». Ее голос заставил меня вздрогнуть. Я стыдливо посмотрел на нее, она же пальцем указала мне подойти к ней. Я, опустив голову вниз, поплелся к матери. Когда я встал возле нее, она грозно посмотрела на меня, а затем схватила меня за ухо, выворачивая его. «Только попробуй уйти еще раз без спросу – и я вырву тебе ухо, крысеныш» - угрожала она. Мама встала со стула и держа за ухо потянула на верх, в мою комнату. Я закусил нижнюю губу, пища от боли. Я не хотел кричать и будить отца, потому что понимал, что тогда он вступится за меня и устроить матери скандал. Когда она открыла дверь моей комнаты, то отпустила ухо, и не смотря на меня, толкнула внутрь и заперла дверь. Я сразу же тогда заплакал от боли и подбежал к зеркалу в ванной комнате. Ухо было красным, как помидор, и сильно болело, когда я намочил его холодной водой из-под крана.

На следующий день она будто ни в чем не бывало открыла дверь, зашла ко мне в спальню и поцеловала в щеку. Я с обидой посмотрел на нее, а потом спустился с ней к завтраку. За столом уже сидел папа, ловко наминая тосты с малиновым джемом.

- Томас, твой друг вчера чуть не утонул, - произнес он, когда я наливал себе чай из привезенного бабушкой из Германии фарфорового чайника. – Ночью он пошел на пристань, чтобы искупаться, и та обломилась, и твой товарищ упал в воду. Ему очень повезло, что фермер проезжал рядом и увидел барахтающегося в воде ребенка, - говорил папа, а мама бросала на меня злобные взгляды после каждого произнесенного им слова.

- Как хорошо, что он не успел никого не надоумить пойти с ним, - издевательски тянула мать, чтобы мне стало стыдно и я признался о вчерашнем отцу. – Томас, ты так не поступай. Всегда ходи на озеро с отцом!

Я ничего не ответил ей тогда. Допив чай и доев последнюю венгерскую вафлю, которую приготовил папа, я поблагодарил маму за завтрак и поцеловав каждого в щеку, убежал в школу.

Долго засиживаться у озера я не стал, и поэтому поднявшись наверх к машине, я забрал сумку с собой и закрыл машину, решив пройтись по старым местам пешком. Я шел по темной улице и смотрел на закрытые магазинчики и лавки, в которых прежде я всегда покупал сладости перед школой. Проходя мимо почтового отделения, располагавшегося на моей улице, я вспомнил, как с нетерпением ждал, когда из него выйдет почтальон и принесет мне письмо от моего друга по переписке из Мексики. Когда я видел его из окна, клавшего в почтовый ящик письма, то выбегал из дома в пижаме и быстрее смотрел, пришел ли мне ответ. Я очень часто обижался на маму, когда она забирала письма вместо меня и даже открывала и читала его.

Наконец я подошел к своему дому и заметил очень странное. В чердачном окне горел свет. Я забеспокоился и вытащил заряженный пистолет из кобуры. Двигаясь тихо и постоянно оглядываясь, я поднялся по ступенькам и ногой толкнул открытую дверь.

В коридоре было опрятно: папино пальто и мамин плащ висели на напольной вешалке, а их обувь была расставлена в линию. В прошлый мой визит такого здесь не было, а значит дома кто-то живет. Когда я прошел немного вперед, то в нос пробрался запах жаренного с розмарином и базиликом говяжьего стейка, который папа иногда готовил на ужин. Я посмотрел на стол, который был накрыт, будто ждал жителей. На нем помимо главного блюда на клетчатой синей скатерти стояли стаканы с клюквенным морсом, картофельное пюре и заварные пирожные, которое обычно подвались на стол по особым случаям: по семейным праздникам или воскресным вечерам. Все блюда были горячими, будто их только что вытащили из духовки. У меня появился соблазн отведать все, но я помнил, что здесь все может быть ловушкой, и выйдя с кухни, устремился на чердак, держа пистолет наготове.

На удивление чердачный люк был закрыт, поэтому я несколько раз дернул за веревку, и лестница, которая вела наверх, со скрипом опустилась. Поднявшись на чердак, я осмотрелся. Свет был погашен, лишь небольшая керосиновая лампа времен моей прабабушки тускло освещала чердачную комнату. Огонь покачнулся, боясь ветра, задувавшего из щели в чердачном окне, а затем отбросил свет на небольшую записную книгу. Я подошел поближе и, взяв керосиновую лампу в руку, положил пистолет на пол рядом с собой. Книга выглядела неопрятно: искусственная кожа, которой была обтянута обложка, потерлась по углам, а несколько страниц выпало. Я открыл книжку – на форзаце корявым неразборчивым почерком были выведены имя и фамилия моей матери – Тара Эртон. Это был ее личный дневник, в которому она посвящала свои сокровенные тайны. Я тяжело вздохнул, морально готовясь к тому, что мне предстоит прочесть и какую правду о ней я узнаю. Первая запись датировалась третьим сентября двухтысячного года, в год моего рождения.

«Они примут меня. Я в этом уверена. Я посвятила этому всю свою университетскую жизнь: отлично училась, участвовала во всех мероприятиях, чтобы они заметили меня и мои таланты. Я способна быть вороном. Я это знаю. Сегодня ночью, когда на небе появится полная Луна, открывающая врата в инициацию, я пойду к ним, порезав свои руки. Я докажу им, что я должна вступить в «Ворон и Ключ», докажу, что я принесу пользу им, став их верной сестрой»

Мои догадки были верны – моя мама была связана с «Вороном и Ключом». Даже после моего рождения она не разорвала с ними связь.

«Черт, как я ненавижу их. Они отвергли меня, не позволили мне вступить в их братство и сестринство! Они не приняли данную мною кровь, сказав, что я не подхожу им только потому, что ношу ребенка под сердцем. Он даже не родился, но я так хочу его смерти. Я убью его, не подумав ни о каких моральных и этических нормах. Пусть даже мой муж возненавидит меня, но мне будет плевать на него. Я устраню все препятствия моего вступления! Пускай только попробует остановить меня от этого злого шага. Я сделаю это».

Было противно и мерзко читать эти строки, осознавая, что этим ребенком являюсь я. Беременность мною помешала ей стать сестрой воронов. В голове возник такой же омерзительный вопрос: почему же я тогда жив? Что помешало ей в тот день, когда она запланировала убить меня? Не дыша, я перевернул страницу, где почерк матери был размашистым, будто она писала запись в спешке. Я перевел дух с прошлой записи и приступил к чтению.

«Сегодня я родила ребенка, ставшего мне неприятным еще в утробе. Многие бы матери посчитали бы меня сумасшедшей и психованной, услышав, что я не хочу этого малыша, прекрасного мальчика, который прилип ко мне, как только акушерка уложила его на мою грудь. Наверное, я должна была почувствовать радость и возросшее в миллион раз чувство материнской любви к своему чаду, но я лишь чувствовала гнев, глядя на розовый комок, завернутый в пеленку. Через окно в палате я видела своего мужа, нервно ходившего из стороны в сторону. Он очень ждал появления своего первенца, и как только у меня начались схватки, отвез меня в больницу. Когда доктора пустили его посмотреть и взять на руки мальчика, он вбежал к нам с огромным букетом роз для меня и детской одеждой для сына. Поцеловав меня крепок и горячо, мой Невил бросился к ребенку, сладко дремавшему в люльке. Пока он любовался им, держал с дрожью в руках, я думала, как же избавлюсь от него. Заснуть во время кормления грудью, чтобы задушить – это казалось лучшим вариантом, который смахивал на несчастный случай. Завтра утром я возьму его и стану кормить, прижав к сердцу, а затем...»

С ужасом, сжимавшим мое сердце, я оторвался от страницы и протер промокшие от слез глаза. Больно читать строки, в который женщина рассказывает об убийстве своего ребенка, но еще больнее, когда собственный ребенок читает о том, что его мать хотела прервать его столь короткую жизнь. Мокрым пальцем я коснулся бумаги, отчего на ней появилось пятно, и повернул лист.

«Невил, какой же он гад! Я не смогла убить его только из-за того, что мой чертов муж притащил всю свою родню в роддом, чтобы показать им своего сына. Его мать, американка, выскочившая замуж за первого встречного немца, вырвала ребенка из рук, когда я кормила его. Я сразу же потребовала его вернуть мне, но она что-то прошипела по-немецки и с улыбкой показала мальчика своему мужу, старому, горбатому мужчине, одетому в изношенные вещи своего деда. Невил, не отрывая взгляда от счастливых дедушки и бабушки, присел на край кровати, а потом сжал мою руку. Он посмотрел на меня с любовью, благодаря за рождение такого «прекрасного голубоглазого мальчика, принёсшего радость всей семье». Я улыбнулась ему, промолчав насчет слов о Томасе – так назвал его Невил – в честь своего умершего деда».

«Прошла неделя, как мы вернулись домой с пополнением. Невил разместил сына в его новой комнате, которую он ремонтировал, пока я лежала в больнице с сильным токсикозом. Но я сказала ему, что пока он будет спать с нами, и Невил обрадовался еще больше. Он обожал мальчика, просто души в нем не чаял. Я же ненавидела его: Томас постоянно плакал по ночам, не давая мне спать. Обычно Невил всегда просыпался, чтобы успокоить его, но бывали дни, когда его не было. Мне приходилось раздирать глаза и брать на руки орущее создание, которое не хотело успокаиваться».

«Одним утром, когда Невил уехал на работу, Томас снова зарыдал. Я проснулась от плача, но в этот раз решила не будить его – поплачет и успокоится. Я обыденно переоделась в домашнюю одежду – легкое белое платье – и заварила себе кофе с круассаном. Вкусно позавтракав, я отправилась смотреть телевизор и во врема просмотра фильма, прислушавшись, я поняла, что Томас успокоился и тогда в голову мне пришел план вновь убить мальчика. Я осмотрелась и увидев нож, лежащий на столе, я схватила его и пошла в спальню за ребенком. Придя в ванную комнату, я подняла лезвие над лицом мальчика и провела им над глазом, из которого потекла багряная кровь. Дальше я плохо понимала, что делаю, но я отчетливо слышала болезненный крик Томаса, от которого мне было приятно. Неожиданно вернулся Невил и все что я помню, как я лежу в палате с зелеными стенами, а надо мной стоит капельница».

Я тупо посмотрел в окно, а затем дрожащими пальцами коснулся шрама над глазом. Нащупав выступ, слезы хлынули ручьем. Я стиснул зубы, подавляя чувство обиды и накатившей злости. Мне хотелось что-нибудь разбить, закричать. На душу будто упал камень, причинив боль. Я не мог поверить, что, если бы не вернувшийся папа, этот шрам мог стать причиной моей...смерти.

Я поставил лампу на пол и, схватив личный дневник матери, спустился вниз. Я быстро шел по коридорам своего дома, сжимая в руках книжку. Ворвавшись в гостиную, я швырнул блокнот на кофейный столик и, подойдя к камину, с дрожью в руках стал разбрасывать в сторону с полки над камином статуэтки, фарфоровые фигурки, привезённые отцом из командировки, морские ракушки. Я искал спички, чтобы разжечь пламя, которое полыхало у меня в сердце. Наконец найдя списки, которые немного подсырели, я опустился на пол и сложил в камин поленья, которые не обновлялись с момента моего переезда. Чиркнув спичку о камин, она зашипела, а потом вспыхнула дрожащим от моего дыхания оранжевым огнем. Я бросил ее в камин, и через несколько секунд полено загорелось. От него подожглись и остальные, потрескивая. Я взял брошенный дневник в руку и еще раз посмотрел на него. Я не прочитал многие записи в нем, но мне не хотелось, да и не зачем. Теперь я понял, почему моя мать с отвращением и ненавистью относилась ко мне всю свою жизнь. Захлопнув блокнот, я посмотрел на танцевавшее пламя и без сожаления кинул его в камин, позволив языкам пламени пожирать бумагу. Кожа на обложке вздулась и начала сползать. Листы, съедаемые огнем, превращались в тлен, который уносил в неизвестность все мерзкие слова, которые писала мать.

Убедившись, что записная книжка догорела дотла, я подошел к окну, раздвинул зеленые шторы, которые сочетались со цветом дивана и обоев, украшенных цветочным узором, и распахнул окна. От ворвавшегося внутрь порыва ветра задрожали стекла, а огонь в камине зашевелился, сопротивляясь ветру. Немного постояв у окна, чтобы свежий ночной воздух обдул разгорячившееся лицо, в голову мне пришел вопрос, который должен был прийти до того, как я сжег дневник. Кто подложил записную книжку и зачем ему это надо?

- Здравствуй, Томас, - от вибраций мужского голоса с хрипотцой, которая обычно появляется из-за курения сигарет, задрожали стекла окна. Сердце забилось чаще, я схватился за кобуру, которая была пуста. Какой же я дурак – оставил пистолет наверху, зная, что здесь все ловушка. Медленными острожными движением я повернулся к мужчине средних лет. Сгорбатившись и выперев свой пивной живот, он держал протянутый пистолет, рукоять которого была направлена на меня. Я с недоверием посмотрел на оружие, а затем на него, усиленно запоминания каждую черту его жирного лица. Брови были расслаблены, глаза впали внутрь и под ними были синяки из-за недостатка сна, губы тонкие, будто ниточки. – Возьми, если тебе будет так спокойнее, - сказал он, но побоялся подойти ближе. Я, не отводя от него глаз, подошел к нему и вырвал пистолет из руки и моментально направил дуло в его сторону. То поднял руки и, прокашлявшись, продолжил. – Ты, быть может, мне не поверишь, но я здесь, чтобы помочь...

- Кто ты черт возьми такой? – перебил его я. Руки тряслись от страха, хотя я и пытался успокоиться. – Что ты делаешь в моем доме? Если тебе нужны деньги, то их здесь нет! Я не живу тут четыре года.

- Нет, мне вовсе не нужны твои деньги, и вообще этот дом, - начал оправдываться он, опустив руки. – На твоем месте я бы не болтал со мною попусту. Твои друзья, Эбби и Матео, сейчас в опасности, и если ты не поспешишь, то больше никогда не увидишь их. Прежде чем ты спросишь, что я несу, то скажу: Матео ты найдешь в баре на выезде из города, а Эбигейл – на кладбище Маунт-Оберн. Твое дело: верить мне или нет, но я советую тебе торопиться, - он улыбнулся и направился к выходу из дома.

Я выбежал за ним, чтобы спросить, что все значит, но мужчины, как и след простыл. Вернув пистолет в кобуру, я потушил свет во всем доме и, сев в машину, поехал на кладбище.

Даже если это будет очередной ловушкой, то мне не привыкать.