Глава 3
I
Через несколько минут Подмастерье был уже в постели и пытался отогнать мысли о скорейшем обладании Аколазией. Естественность его желания оказалась недостаточным поводом для того, чтобы заглушить угрызения совести, ведь по договору, им же предложенному, он получал право на близость с ней не ранее, чем она заработает в его доме первую сотню.
Затем, учитывая то, что причитающуюся ему долю за использование квартиры он хотел получать с ее клиентов наличными, а с нее рассудил брать не деньги, а то, за что ей их платили, после испытательного срока он предполагал согласовывать свои душевные порывы со своими же естественными потребностями, ибо в случае опережения первых вторыми, пришлось бы поломать голову над созданием дополнительной формы расчетов с ней. А пока свою прыть надлежало пресекать любыми доступными способами.
Правда, хоть и немногое, но все-таки кое-что из того, что не было высосано из пальца, он мог противопоставить себе. Деваться было некуда; впервые увидев ее нагой, когда она приводила себя в порядок после первого сеанса, он не сдержался и коснулся ее — нежность ее кожи сразу возбудила его, и он не замедлил наказать себя за эту вольность, оценив ее в треть суммы, которая должна была взиматься за близость с ней. Но зато, когда вечером он битых два часа стоял над ее кроватью и мог без спешки наслаждаться ничем не прикрытыми прелестями Аколазии, его ни разу не побеспокоила мысль о предосудительности бесплатного зрелища.
Тем не менее самоштрафование оказало ему дурную услугу, потому что на следующий день, когда они находились одни в зале и ожидали посетителей (Гвальдрин к этому времени уже спал после очередной изнурительной прогулки), Мохтерион не выдержал, и нечаянное касание ее тела переросло в ничем не стесняемые ласки — и всего несколько минут потребовалось ему для того, чтобы не оставить на ее теле почти ни одного местечка, которого не коснулись бы его губы или ладони.
Но внутренняя цензура быстро напомнила о себе, когда он на секунду задумался над тем, во сколько следовало бы оценить его несдержанность, и оказалось, что даже по самым скромным подсчетам в случае ее сиюминутного ухода от него он останется ее должником. Это помогло ему сделать над собой усилие и привстать с широкой раскладушки, на которой они очутились неизвестно когда и как.
В очередной раз, с еще большим, чем прежде, ожесточением он дал себе слово не поддаваться соблазну до положенного времени, ибо, в конце концов, ему это недешево стоило, но также в очередной, хотя и в последний, раз нарушил его в тот же самый день, когда после довольно успешного трудового дня в темноте попытался обнять ее по пути в туалет, куда она сопровождала ребенка. Аколазия чуть отклонилась, оттеснив ребенка в сторону, и он лбом задел край рояля.
Последовавший жалобный плач Гвальдрина не мог не опечалить человека и с более черствым сердцем, чем у Подмастерья, и он, пожалев о своей слабохарактерности, принял случившееся как наказание, ниспосланное ему Богами. К счастью, ушиб оказался не очень болезненным, и ребенок вскоре перестал плакать. В конце концов он решил прекратить самоистязания, ведь можно заплатить ей, пользуясь своей многоопытностью в хитроумных подсчетах; если ему так уж жалко расставаться с наличными, он возвратит их в считанные дни; тем не менее было что то непоколебимое в его решимости не касаться ее, — конечно, теперь уже не в прямом смысле, — до тех пор, пока она не получит с его стороны реальную помощь.
Сверх этого он побаивался, что сближение с ней ослабит его настойчивость в достижении цели и способность выносить трудности, что в конечном счете для нее свело бы их знакомство до рядового случая. Этого же следовало избегать всеми силами, ибо тяжесть ее положения была видна невооруженным глазом, а пустить ее снова по миру фактически без борьбы было выходом не только малоприятным, но и недостаточным для поддержания той минимальной степени гордости, ниже которой как осуществление решений, так и их принятие становятся обузой. Пока же все мысли были направлены на то, чтобы сосредоточиться на достижении заветного рубежа, после чего ее самоутверждение из области возможного перешло бы в область действительного.
II
Подмастерье уже завершил свои занятия, запланированные на первую половину дня, когда Аколазия только-только встала. Вторая ночь, проведенная в еще не полностью обжитом доме, явно пошла ей на пользу: она выглядела бодрой и, после занявшего немного времени завтрака, быстро собралась с сыном на прогулку. Вслед за ними вышел и Подмастерье, так же как и они, обедающий в городе чаще, чем дома, что, по принятым в данной местности критериям, причисляло его к отбросам общества даже при отсутствии других мыслимых и немыслимых недостатков.
Ему предстояло продолжить обзванивание знакомых, которые еще не были оповещены о "новом товаре", подогреваемая время от времени заинтересованность которых, и как казалось ему всякий очередной раз, особенно сейчас, совпадала с его кровными интересами. К счастью, задачи, возникавшие перед ним в подобных случаях, в большинстве своем не были непосильными, причиной чего был, естественно, не только он сам, но и данные предлагаемых девиц, причина же причин состояла в суровой в своем постоянстве пустоте жизни потребителей, большинство из которых, даже окажись они в чужой для них среде, воистину считались бы благонравными. Южное солнце способствовало бы этому, даже если бы их мозг был занят высокими материями.
Распространение Подмастерьем информации оказалось настолько успешным, что оставалось дозвониться еще всего до двух-трех знакомых, чтобы считать исчерпанными все возможности в трудном и почетном занятии вербовки клиентов с помощью телефона. С частью оставшихся неуведомленными знакомых он надеялся связаться через тех, кто уже побывал у него дома, те же, кто предпочитал пребывать вне непосредственной досягаемости Мохтериона, по прошествии некоторого времени должны были сами дать о себе знать. Ввиду тяжести положения он тешил себя надеждой, что старые знакомые повлекут за собой новых клиентов, но пределом мечты было закрепить с полдюжины молодцов, которые выстроились бы в ряд "постоянников".
Непрерывному притоку новобранцев препятствовали и небольшой круг знакомых, и вынужденная осторожность. Мысли Подмастерья кружились вокруг нежелательности, несмотря на проигрышность, увеличения количества новых клиентов, ибо общение с незнакомыми людьми увеличивало бы настороженность и напряжение, и какой бы длинный ряд "нормальных" людей ни выстроился, с каждым очередным возрастала вероятность столкновения с каким-нибудь недоноском, который мог провалить все дело.
Несмотря на все усилия, страх неотступно сопровождал испытателя и без стеснения сожительствовал даже с весьма отличными от него чувствами и мыслями. Но выбирать было особенно не из чего, и это обстоятельство оборачивалось тем небольшим преимуществом, которое заключалось в сохранении сил и избегании излишних умственных усилий, направленных на то, чтобы не ошибиться роковым образом.
Во время прогулки Мохтериону удалось переключиться на другое. Он увлекся идеей сравнения попадающихся ему на пути женщин с Аколазией. Сравнение с ней нескольких первых привело к ее бесспорному превосходству, и вызвало легкое, хотя и не более, чувство удовольствия. Очень скоро он понял, что первоначальное ощущение лавинообразно усиливается и наполняет его никак и ничем не контролируемым счастьем. К этому надо было привыкнуть. В какой-то момент он даже искренне пожалел о том, что потерял весь вчерашний день, не додумавшись до этого раньше.
Может, очень скоро острота переживания притупится, может, ее начнут подтачивать угрызения совести, вызванные отождествлением живого человека с вещью, ибо подобный восторг можно было испытать только от сознания, что обладаешь красивой вещью, которой нет у других, но само переживание несло в себе свое оправдание благодаря тому, что, будучи обреченным на запоминание, оно сверх того сближало Мохтериона и Аколазию на том уровне, на котором их единство оставляло место для простых человеческих чувств, не было связано с утяжелением долга и строгим соблюдением естественных или надуманных правил.
III
На этот раз Подмастерье рассчитал свое время не точно и подходил к дому весь взмокший от быстрой ходьбы. Еще издали он увидел какие-то фигуры около подъезда и, подойдя ближе, был рад увидеть знакомого, некоего Доика, который привел с собой человека, явно охваченного общим для всех посещающих его интересом. Выяснилось, что Доик ограничился на сегодня миссией проводника для своего сослуживца Валака и что сам он сегодня не в настроении, единственным источником которого служил предварительный осмотр предмета, предназначенного для будущего удовольствия а без соответствующего настроя заниматься этим нет смысла. К счастью, Аколазия еще не приходила, вернее пришла раньше и, оказавшись перед запертой дверью, предпочла сделать круг вокруг дома, чтобы не дожидаться хозяина.
Ожидающий Аколазию Доик, тучный добряк, стремившийся к тому, чтобы заслужить благодарность сразу целого коллектива людей, как и другие знакомые из "первого", более близкого Подмастерью, круга, имел высшее образование, которое, чем выше ценилось оно в тех краях, тем снисходительнее сносилось из-за почти повсеместно простирающегося и все пронизывающего крайне низкого уровня, и тем не менее будучи дипломированным юристом, Доик при наличии хотя бы малейшей заинтересованности в результатах занятий своим предметом, без труда мог бы исполнять свои профессиональные обязанности, если бы был ветврачом, не говоря уже о том, что его университетское образование обеспечивало ему точную оценку достоинств того или иного животного, непосредственно не дотрагиваясь до него, особенно, если оно было съедобным.
Так или иначе, в свои неполные четыре десятка лет, обладая дюжиной дееспособных друзей, цветущим здоровьем и беспредельными интересами, никогда не поднимавшимися выше пояса, и не потому, что туда нечему было подняться, а потому, что в поясе был на редкость объемистым, а поэтому и не в меру вместительным, любящий поговорить по душам и умеющий это делать, Доик не мог не быть желанным гостем, несмотря на свою первую и единственную заповедь: получать сполна за то, за что платит, что при по
вальной вороватости, объединяющей представителей всех возрастов, полов и профессий местного региона, требовало невероятной выдержки и неподдельного мужества; осуществление этой заповеди не раз приводило Мохтериона к безрадостным раздумьям о мрачной пестроте жизни.
IV
Пришедший вместе с Доиком мужчина, представленный как Валак Баанович, был старше него по меньшей мере на десять лет и, как узнал Подмастерье от Доика, занимал довольно высокую должность. Он попал к нему в дом по стечению обстоятельств, в главном из которых отсутствии в городе семьи, не был повинен ни хозяин дома, ни Доик. Гость держался просто и скромно, и было жаль, что он вряд ли станет постоянным клиентом; чувствовалось, что он прибегает к услугам внебрачного характера в исключительных случаях. А после того, как Доик на следующий день обронил в разговоре, что Валак Баанович поблагодарил его, присовокупив: "Если бы ты знал, какой груз я сбросил с плеч с твоей помощью", погасла последняя надежда на его заполучение, ибо ко времени образования следующего груза он, вероятно, уже будет окружен домашней теплотой, способной рассасывать этот груз на самой ранней стадии накопления.
Когда после того, как Аколазия обслужила господина Валака, Мохтерион спросил ее о том, как прошла встреча, и получил краткий ответ, он дал себе слово, что, если они будут в будущем работать вместе, попросит ее про таких посетителей говорить так, чтобы само их упоминание делало излишним на самом деле не лишнее пожелание, даже молитву, обращенную к Богам, о ниспослании им побольше таких, как Валак Баанович, тем более что частота появления от них не зависела. Для осуществления задуманного достаточно было бы просто отмерить: "Хороший мужик".
Доик обещал зайти на следующий день и привести еще одного человека, после чего потерял остроту вопрос, когда он соизволит почтить дом своим присутствием, так как безрассудно было ожидать большего там, где в действительности еще не было как следует усвоено то, что уже было в наличии сверх всяких ожиданий. Когда Подмастерье на мгновение усомнился было в том, не перехваливает ли он уже успевшего покинуть дом гостя, вместе с ожиданием Аколазии и далеко не спешными действиями поставленного им клиента уместившегося в полчаса, то тотчас же успокоил свою не в меру хрупкую щепетильность тем, что немногословность и быстрота действий при неприхотливости человека являются столь желанными и редкими, как в отдельности, так и в совокупности, что можно со спокойной совестью петь обладающему этими качествами дифирамбы.
V
Чтобы поддержать надежды на лучшее, достаточно было уже происшедшего за день, но чтобы стимулировать мечты нужно было продолжение, которого не последовало. Вечером, собираясь зайти к Аколазии, Подмастерье готовил себя к тому, что придется утешать ее по поводу неполной загруженности и простоя, и поддерживать ее бойцовские качества, но после первых же слов, направленных на достижение этой цели, понял, что между ее мечтами и действительностью пока еще нет той разницы, которая действовала бы на настроение угнетающе.
Разговор перешел на аппетит маленького Гвальдрина, который, по словам матери, давно уже ел не меньше взрослого, чему Подмастерье не поверил, как и тому, что пирожных и мороженого он потреблял больше, чем многие его сверстники и их родители вместе взятые.
Опережая события, Аколазия, по совету Подмастерья, удостоверилась в существовании рекомендованной ей сберегательной кассы, куда, по замыслу и настоятельному совету Подмастерья, она должна была вносить часть своих заработков, что, кроме всех прочих преимуществ, избавляло ее от неудобства оставлять деньги дома или таскать их с собой, не говоря уже об опрометчивом невнимании к будущему, судьба которого решалась в настоящем. Подмастерье был рад этому сообщению, ибо аналогичные советы, данные не одной и не двум баловницам судьбы, зарабатывающим схожим образом, натыкались на их возражения, что подобное может советовать лишь очень недалекий и непрактичный человек, с чем в конце концов Подмастерье соглашался, но не потому, что его убеждали их доводы, а потому, что их жизнь, самой своей неустроенностью и неустойчивостью питающая их занятия, не вмещала в себя ни малейшего признака, хоть смутно напоминающего о возможности иной жизни, поэтому он и прекращал донимать их своими железными аргументами.
Но не только то, что к его совету прислушались, обрадовало Мохтериона. Аколазия проявила чуткость в вопросе, который на протяжении всех лет его общения с подгуливающими, оставался вне пределов их чувствительности. В той части города, где жил Подмастерье, а она была застроена еще тогда, когда лазанье на деревья не считалось среди людей редким преимуществом единиц, хотя и почиталось весьма высоко, когда не было мусоропровода, и, чтобы не участвовать в ежедневной, правда, нередко прерываемой по непонятным населению причинам, церемонии выбрасывания мусора в подъезжающий мусоровоз вместе с соседями, — которых давно уже заменившее колокольный звон резкое металлическое постукивание мусорщика заставало, как правило, в неприглядном виде, обычно в домашней одежде, (а в местах, где происходит описываемое действие, никогда не существовало правила выглядеть дома лучше, чем за его пределами), что при всех своих недостатках способствовало более тесному сближению и взаимопониманию между ними, а значит, и между людьми в целом, — Подмастерье выносил тщательно завернутый в газету мусор и бросал его в уличные урны.
И Аколазия, внемля его просьбе, и даже не пройдя курса в той академии жизни, единственно которая могла вывести на такое решение, аккуратно выполняла просьбу хозяина. Для реагирования на чуть большее послушание с ее стороны у Подмастерья, быть может, и не хватило бы чувствительности, но такая мелочь не могла остаться без внимания и он, ничуть не преувеличивая, осознавал, что она не могла сделать большего, чтобы расположить его к себе, да ничего большего и не требовалось, а ведь на ее полноценную подготовку времени не было и ее услужливость можно было бы умалить разве что ее почти безвыходным положением.
VI
« — Ты готова к продолжению занятий в нашем ночном филиале университета? » — спросил Подмастерье, когда стало ясно, что материал для обмена насущной информацией исчерпан.
« — Я готова, но разве древним грекам осталось еще что-либо добавить к тому, чему они учили? »
« — Неплохо, Аколазия! Вопрос настолько существенный, что я вынужден проглотить сквозящую в нем иронию. Видишь ли, в некотором смысле ты права, — им нечего было добавлять к уже сказанному. Но ведь существовали и другие пути проникновения в суть дела, а значит не только непосредственными советами можно было повышать уровень проституции, но, скажем, можно было влиять на среду, и, таким образом, открывалось очень широкое поле деятельности. »
« — Получу ли я если не диплом, то хотя бы свидетельство, что я прослушала лекции? »
« — Не ожидал, что ты так играючи впишешься в план занятий! »
« — Ну как же не постараться, глядя на твои усилия » — сказала Аколазия без прежнего задора и без улыбки.
« — Мы должны исходить из того, что твой день включает и физическую работу, и умственную, то есть одно лишь удостоверение о духовном образовании дало бы твоим благожелателям лишь одностороннее представление о твоих стараниях. Разве меньше сил ты вкладываешь в работу? Или уделяешь работе меньше времени, чем учебе? Правда, хоть одно тут может служить утешением: и учишься, и работаешь, и отдыхаешь ты в основном в постели, но это совершенно не уменьшает твоих заслуг.
И не твоя вина в том, хотя этому можно бы и порадоваться, что о дипломе ты вспомнила, а о трудовой книжке нет. Впрочем, в обоих случаях, при желании иметь как диплом, так и трудовую книжку, мы натолкнулись бы на непреодолимые препятствия. Но не буду больше тянуть с ответом! Диплома у тебя не будет. Но не огорчайся! У тебя будет то, чего нет у подавляющего большинства тех, кто имеет и дипломы, и трудовые книжки; да ведь мы недавно говорили об этом: сберегательная книжка всем делам венец. Пусть она и будет средоточием твоих образовательных и трудовых усилий. »
« — Ладно, ты разогрел меня для начала, но учти, что пока я не чувствую надобности не то что в сберегательной кассе, но и в карманах. »
« — Чувства изменчивы. Впрочем, они могут меняться и к худшему, и уж лучше не чувствовать деньги из-за их малочисленности, чем расчувствоваться от их полного отсутствия. »
VII
Мохтерион на минуту замолк; по тому, как он задумался, можно было предположить, что ему приходится принимать нелегкое решение. Очень скоро Аколазии стало ясно, что увлеченность полностью испарилась из его тона. В довершение ко всему он говорил медленнее и с такой неуверенностью, с какой Аколазия еще не сталкивалась.
« — Я подумал, что с педагогической точки зрения действительно было бы опрометчиво пичкать тебя каждый вечер философией. Лучше ее подавать вперемежку с более легкой пищей. Правда, без потерь не обойтись, и столь лелеемый мной теоретический уровень излагаемого материала при ведении нефилософских бесед пострадает в первую очередь, но иного выхода я не вижу, и ради философии придется немножко пожертвовать ею самой. Сегодня нам лучше поговорить на общеобразовательную тему о смысле и месте проституции в нашем обществе.
Исторические факты могут, конечно, и мешать, но, если относиться к ним пристрастно, то не составит труда вычитать из них то из привносимого в них нами, что явно не сообразуется с тем их содержанием, влиять на которое в каком-либо направлении мы не в силах. Нетерпимое и безрадостное отношение к проституции в нашей стране имеет свои глубокие корни в возможностях населяющих ее народов, в уровне и особенно в качестве их образования. Конечно, чтобы понять это, надо изнутри рассмотреть враждебную нам точку зрения и проанализировать хотя бы одно соображение на этот счет наилучшего выразителя духа этого общества его создателя.
Древнегреческое представление о проститутках-подругах не могло продержаться слишком долго, ибо тому уникальному сплаву духовного и материального изобилия, наряду с совершенно недосягаемой высотой свободы, окрыляющей ее носителей, который так и остался неповторимым, было отмерено не много времени, и чудо, что он вообще имел когда-то место.
Древние римляне решали другие задачи, имели иное образование, а их понимание свободы, которое сильно отличалось от древнегреческого тем, что, если для древних греков свобода была сугубо личностной, неделимой от человека, необходимым условием самоутверждения с помощью напряжения и высвобождения собственных сил, то для римлян она стала безличностной, дробимой на принуждение и зависимость многих от небольшого числа людей, необходимым условием самоутверждения через подчинение и управление чужими силами.
Нечего и говорить, что от поддерживаемого и почитаемого в Афинах искусства любви, позволяющего большинству населения соучаствовать в создании неповторимого творческого акта, сотканного из живых человеческих чувств и душевных волнений, в Риме уцелело пущенное на самотек подпачканное ремесло, не несущее в себе никакой тайны, доступное каждому, как потребителю, которому нет дела до механизма, частью которого он на время оказался. Характерно и возникшее и пущенное в ход в Риме понятие, аналогичного которому не было в Древней Греции: меретрикула так именовалась не просто проститутка, для которой имелось еще и другое название простибула, но жалкая, убогая проститутка.
Несомненно, сперва надо было довести проституток до такого состояния, а затем уже облегчать себе вкладывание в них такого смысла, чтобы наконец прийти к подобному понятию. Но, существуя в нашем обществе, особенно не поплачешься по поводу судьбы проституции в Древнем Риме, ибо мы находимся от Рима еще дальше, чем этот последний оказался при своем извращении понимания проституции от Древней Греции.
VIII
Что же предшествовало нашему огрубению и как оно могло состояться?
Да, вначале неплохо было бы удостовериться в том, что все было заквашено на невежестве, причем, как ни удивительно, подсовываемом в виде просвещения. Плакались, к примеру, по поводу того, что широкому развитию проституции в Древнем Риме и в Древней Греции способствовали необычайная развращенность правящих классов, нищета закабаленных трудящихся масс и повсеместное распространение рабства. Могло ли такое быть на самом деле?
Во-первых, надеюсь, ты и без моей помощи заметишь, что отождествление состояний проституции в Древней Греции и Древнем Риме основано на незнании элементарнейших фактов. Но и с осмыслением приведенных дело обстоит не лучше. Может ли развращенность правящих быть необычайной, если свой разврат им все-таки приходилось совмещать с правлением? Если развращенностью и отличались поголовно все правители, то по меньшей мере она не могла быть необычайной.
Далее, даже по самому грубому и примитивному определению, бытовавшему у нас и сохранившемуся по сей день в первозданной чистоте, под проституцией пони мается "предоставление своего тела за деньги лицам, ищущим удовлетворения полового влечения". Если рабы в состоянии были платить рабыням за предоставление им возможности удовлетворять свою похоть и делали это частенько (ведь проституция была широко развита), то, сравнивая их возможности с возможностями и особенно потребностями наиболее свободных и наиболее счастливых обитателей нашей родной и широкой страны, где соленый огурчик и бутылка самогона вытравляют не только похотливость, но и более скромное желаньице продолжения рода, единственное, что остается сделать, так это воскликнуть: "Да здравствует рабство!"
Чтобы не допустить этого, придется все же отбросить предположение об активности рабов, способствовавших процветанию проституции. Но от этого вряд ли станет легче. Могла ли быть нужда в том, чтобы правители расплачивались с рабынями? Да и много ли правителей было тогда на свете?
О нищете следует сказать особо. Если что и мешает распространению проституции, так это, бесспорно, нищета. Как нельзя вместить реку в помойную яму, так нельзя и промышлять проституцией в нищете. В условиях воинствующей нищеты, в которых рождалось наше государство, и такого же невежества, крепко-накрепко прибравшего к рукам всю сеть воспитательных и образовательных учреждений, выгоднее было выработать условный язык, чем называть вещи своими именами.
Искусство это роскошь, и искусство любви не является исключением из правил. Но до роскоши ли было! Проституция была объявлена злом, а нищета под соусом равноправия и блага народного канонизирована как величайшее достижение человечества. Очень скоро начали трепаться, что страна является единственной в мире, да к тому же единственной на протяжении всей истории, где проституция якобы окончательно ликвидирована и где полностью уничтожены причины и корни, питающие ее.
Но увековечивать беспросветную нищету для всех без разбора противоестественно, а поэтому, и не только поэтому, невозможно. И торжественные заверения, что в стране победившего социализма проституция не может иметь места, как бы убедительно ни звучали они в свое время, обречены были на гниение, ибо победа с течением времени лишается смысла и превращается в разновидность поражения.
Бесспорно, там, где проституции действительно нет или она притесняется, нищета властвует безраздельно. Можно сказать и иначе: ослабление проституции является одним из первых и достовернейших признаков кризиса, или даже разложения общества. К примеру, Австрия, которая первая в Европе отличилась введением специальных тюрем для проституток, так же первой была развалена как Империя и вытеснена из рядов передовых европейских государств некоторое время спустя.
Переоценка коснулась не только единичных явлений современной жизни. Светлые средние века, когда почти во всех городах и городках существовали частные, муниципальные и государственные дома терпимости, были названы темными. И подумать только, в этом темном средневековье для домов терпимости существовали специальные уставы, утвержденные магистратами и включавшие детальный перечень условий содержания проституток, — обрати внимание, детальные! — их прав и обязанностей, равно как и содержателей домов терпимости.
Не покажется ли тебе странным то, что теперь, много веков спустя, когда мы находимся ближе к солнцу и как-никак просвещены по последнему слову техники, когда давно уже нет в живых отчеканившего понятие "научно-технической революции", мы вынуждены пробираться ощупью сквозь дебри в полнейшем мраке и при дичайшем притеснении. Вот это прогресс! А если бы ты видела, какой была печатная продукция в средние века, да и не только она, то ты, и не будучи зрячей, безошибочно различила бы светотени осязанием.
Могу поделиться с тобой впечатлениями, полученными от рассмотрения средневековых книг; после них я не задавался больше вопросом о том, почему тогда не было музеев, — в них не было никакой надобности! Что произошло далее, вернее, почему это произошло, я не знаю — то ли людей стало больше, то ли вещей — меньше, да только ясно, что музеи — это места скопления вещей, которыми раньше обладали лично, а теперь глазеют на них совместно. Демократично, ничего не скажешь!
Охаиванию подверглась у нас и церковь, которая со дня возникновения по мере сил старалась облегчить бремя человека на земле. Ее усилия были истолкованы весьма оригинально, хлестнув тем, что она, дескать, стремилась сделать проституцию доступной. Об этом и говорить не стоит!
А теперь мы, я полагаю, готовы вкусить мудрости из первоисточника.
IX
Я разберу одно мнение основателя и вождя государства, гражданами которого мы имеем честь являться, которое не заслуживает, как мне кажется, чтобы его величали мыслью. Конечно, сам вождь, в силу того что он добился-таки своего, пронеся свою цель через всю жизнь, достоин почтительного отношения, но такое отношение вполне уживается — и даже оживляется — с критическим подходом к некоторым частностям, отстаиваемым им, тем более что одна из них вовсе не является таковой для нас, и отстаивание нашей позиции имеет решающее значение для продолжения нашего дела с чистой и спокойной совестью.
Ильич как-то присоветовал: "Важно вернуть проститутку к продуктивной работе, включить ее в социальное хозяйство". Советы вождя были равноценны приказам, и, когда позволили обстоятельства, додумались до планомерной борьбы с проституцией, хотя в борьбе-то, по правде говоря, никакой надобности не было. Какими же были меры?
Их было целое множество. И организация производственных артелей для безработных женщин, и направление их на заводы, и повышение квалификации трудящихся женщин, и недопущение увольнения по сокращению штатов одиноких, беременных и женщин с малолетними детьми, и организация общежитий для бесприютных женщин, для приезжих из провинции в крупные центры в поисках работы, и массовая разъяснительная работа о вреде проституции. Само собой разумеется, что все меры принимались при активнейшем участии общественных организаций.
Но вернемся к соображению вождя. Из него явствует, что он пекся о недопустимости непродуктивной работы проститутки, стало быть, какую-то, пусть неприемлемую с его точки зрения, разновидность работы он все же признавал за ней. А сверх этого его печалил факт невключенности проститутки в социальное хозяйство. Надо постоянно помнить, что к моменту этого высказывания он был государственным деятелем и его основные интересы сосредоточивались на благе государства, то есть не в последнюю очередь на благе составляющих его людей.
К его чести следует сказать, что ему удалось избежать крайностей, ибо духу того времени не противоречило бы ни требование сохранить проститутке ее статус в свободное от продуктивного труда время, одновременно настаивая на полной отдаче в обеих разновидностях работы, ни желание, каким бы бредовым оно ни было, физически уничтожить проституток. Правда, были отдельные случаи и того, и другого, но ядро политики по отношению к проституткам заключалось в ином.
Чтобы продвинуться дальше, следует подробнее осветить основные понятия, используемые и подразумеваемые вождем в своем изречении. Было бы непростительной ошибкой для экономиста считать, что продуктивной может быть лишь работа, непосредственно связанная с производством продукции. Без людей, добывающих сырье, обеспечивающих его доставку, создающих и совершенствующих технологию производства, обеспечивающих условия труда, сбыт и должное потребление продукции, само производство исчезло бы или же вовсе не возникло. Все эти люди непосредственно ничего не производят, но без них ни о какой продуктивной работе не было бы речи.
Допустим, что все они работают продуктивно. Имеет ли значение для всех работающих то, ради чего они работают? Я имею в виду цель работы. Ясно, что она имеет довольно много составляющих, большая или меньшая значимость каждой из которых соответственно влияет на цель и в конечном счете на качество и количество продукции. В этом отношении, скажем, желание поддержать благосостояние семьи постоянно влияет на необходимость работать с полной отдачей (я сейчас не рассматриваю такие страны или такие периоды в существовании почти любой страны, когда средства к существованию и все остальные радости жизни добываются способами, не имеющими ничего общего с трудом, о котором идет речь).
Но, во-первых, не у всех есть семьи, а работать желательно было бы всем; во-вторых, работающие семейные люди могут чувствовать лишения в самых различных областях, и если им не давать возможности избавляться от них в желаемом для них направлении, то в первую очередь страдать от этого будет тот самый продуктивный труд, без которого не может существовать ни одно государство и общество.
Да, без производительного труда с места не сдвинешься. Но без всего того, что способствует ему, что поддерживает его, пусть даже вынуждает его, у него не будет не только будущего, но и настоящего. И вот тут проституция может оказать, да и почти всегда оказывала, людям неоценимую помощь. Она укрепляет предоставляющуюся возможность работать, чтобы зарабатывать. Для функционирования института проституции нужна трата жизненных сил, а чтобы их восстанавливать или взращивать, требуются подлинные усилия, как правило многих, для одного.
Вот этот-то момент совершенно выпал из поля зрения вождя, а потому не удивительно, что он непомерно сузил понятие социального хозяйства, которое включает в себя не только людей, производящих вещи, и сами вещи, но и много других людей и иных вещей. Близорукость вождей оборачивается долготерпением масс, вождями которых они являются, но это лишь неизбежное звено, следующее за косностью, невежеством и тунеядством масс, которые выковывают подобную близорукость. Отсюда и полнейшая нелепость массового разъяснения, как будто имеет какой-нибудь смысл массовое пищеварение или массовое совокупление.
После всего сказанного можно заключить, что возвращение проститутки к продуктивной работе и ее включение в социальное хозяйство в смысле, подразумеваемом вождем, подорвет продуктивную работу и может разрушить социальное хозяйство, то есть иметь прямо противоположный замышляемому эффект.
X
Ты не очень утомилась? » — спросил Аколазию после паузы Подмастерье, как бы намекая, что очередная лекция подошла к концу.
« — Нет, но все это для меня чересчур серьезно. Такие вещи не усваиваются без иронии, а ее на этот раз почти не было. »
« — Ты права. Это замечание я учту на будущее. Ну, а было ли что-нибудь интересное в городе? »
« — Ничего особенного. Я познакомилась с одним человеком. Он был на машине и улыбнулся мне, когда я с Гвальдрином стояла у перехода. Потом выяснилось, что он нас заприметил еще раньше, а у следующего перехода мы уже оказались в его машине. Он покатал нас по набережной. Гвальдрину надарил сластей и был очень вежлив со мной. »
« — Надеюсь, ты не позволила подвезти вас до дома? »
« — Нет, мы попрощались около бара, где Гвальдрин разделался с третьей порцией мороженого за день. »
« — А вы не договаривались о встрече? »
« — Да, я обещала встретиться с ним послезавтра. »
« — День встречи предложил он? »
« — Да. »
« — Поразительная терпеливость для местного кадра. Он не пытался узнать подноготную о ребенке? »
« — Нет. Кроме того, я ему сказала, что мы придем вместе. »
« — И он никак не прореагировал? »
« — Нет, я не заметила. »
« — Вот здорово! Это тот случай, когда не огорчает новость о существовании человека, не уступающего тебе ни в чем, и даже превосходящего. Впрочем, ты должна быть поосторожней. »
« — Он мне подарил духи. »
« — Поздравляю. Надеюсь, ты не выболтала, чем тебе приходится зарабатывать на жизнь. »
« — Очень хотелось, но не получилось » —, поддразнила Аколазия Мохтериона.
« — Сюда, конечно, лучше его не приводить. Разве что в самом крайнем случае. »
« — В этом не будет необходимости. Он обещал повезти нас к себе домой. »
« — Тем лучше. Не говори ему о том, что ты нуждаешься; это ни к чему. Утаивание правды лучше, чем ложь. »
Подмастерье уже собирался к себе, когда Аколазия подала ему книгу.
« — Дай что-нибудь другое. »
« — Тебе что, она не понравилась? »
« — Почему же! Я ее уже прочла. »
« — Когда же ты успела? Придется подобрать тебе кое-что потолще. Принести сейчас или завтра? »
« — Лучше сейчас. Я еще не хочу спать. »
« — Ладно, французские романы, так французские. Давай договоримся: я буду тебе подбрасывать такие книги, которые, если ты их читала, не грех перечесть снова, а если нет, то скорость их поглощения как нельзя лучше замолит грех их непрочтения. Кроме того, почти все французские писатели понимают лучше других, что заблуждения чувств, или, вернее, заблуждения сердца, суть чуть ли не самое дорогое, чем обладают люди, и не очень увлекаются их исправлением с помощью рассудка.
Я не верю людям, берущим книгу в руки, чтобы наскрести из нее поучений, чтобы продвинуться вперед, ради достижения успеха. Хорошая книга может помочь перенести поражение, покориться неудачам, смириться. Ты думаешь, настоящие книги пишутся по другим причинам? В большинстве случаев они написаны людьми, нуждающимися именно в этом и помогающими себе по мере своих возможностей. О "Мадам Бовари" мы поговорим как-нибудь позже, хотя уже сейчас я готов объявить ее настольной книгой проститутки. »
Несколько минут спустя Подмастерье вошел к Аколазии с другой книгой в руках. Он передал ей "Красное и черное". Ему показалось, что она уже читала ее, но не посмела отправить его обратно за новой.
Пожелав ей спокойной ночи, Подмастерье поспешил к себе.