40
Я схватил ее за плечи сильнее, потряс.
— дура! Ты вообще понимаешь, что ты могла…
И тут ее губы задрожали. Крупные, горячие слезы хлынули из ее глаз, и она начала плакать. Не тихие всхлипы, как ночью, а открыто, надрывно, заливаясь. Ее плечи затряслись, и она закрыла лицо руками.
Мои слова оборвались. Все мои претензии, вся ярость, мгновенно испарились. Осталась только боль. Ее боль. Ее слезы. Она была сломлена. Моя глупая, наивная, но такая хрупкая Никки, которую я так сильно хотел защитить.
Я молчал. Стоял, глядя на ее плачущую, дрожащую фигуру. Сердце сжалось. Она не должна была так страдать. Я сам довел ее до этого.
Медленно я отпустил ее плечи. Затем, не говоря ни слова, притянул ее к себе. Крепко-крепко. Уткнулся лицом в ее волосы, вдыхая запах слез и паники. Ее тело было таким хрупким в моих объятиях. Она продолжала плакать, обхватив меня руками, прижимаясь всем телом.
Я просто держал ее. Держал, чувствуя, как ее слезы мочат мою рубашку, и понимая, что я, черт возьми, не справляюсь. Моя Никки была на грани. И я, кажется, сам толкал ее к этой черте.
Ее всхлипы постепенно стихали, превращаясь в тихие, надрывные звуки. Она была вымотана. Я чувствовал, как ее тело обмякает в моих руках. Моя злость испарилась, оставив лишь пустоту и жгучее осознание собственной ошибки. Я накричал на нее. Опять. После всего, что она пережила.
— прости, Никки, — прошептал я ей в макушку. Мой голос был хриплым, полным боли. — Прости меня. Я… я не злился на тебя. Понимаешь? Не на тебя. Я просто… я очень сильно испугался.
Я отстранил ее чуть-чуть, чтобы она могла посмотреть на меня, и большим пальцем вытер дорожки слез с ее щек. Ее глаза были опухшими, но в них, кажется, мелькнул проблеск понимания.
— этот Алексей… когда я узнал, что он знает про нас, про контракт… и потом, когда ты сказала, что тебя преследуют… — я сделал глубокий вдох, пытаясь подобрать слова. — Я просто… я представил, что он может с тобой сделать. Что он мог бы сделать. И я не смог это контролировать. Мой гнев… он был от страха за тебя. Он был на него, Никки. Я просто… я так чертовски боялся, что он сможет тебе навредить. Что он тебя отнимет.
Я видел, как ее глаза немного расширились, когда она услышала мои слова. Возможно, она наконец-то поняла, что моя ярость была не против нее, а за нее. Что это была реакция на угрозу.
— пойдем домой, — сказал я, мягко поглаживая ее по спине. — Я отвезу тебя.
Она кивнула, уткнувшись лицом мне в грудь. Я повел ее к своей машине. Помог ей сесть, пристегнул ремень. Пока ехал, держал ее руку в своей, нежно поглаживая тыльную сторону ладони. Дорога домой казалась бесконечной. Мозг лихорадочно работал. Я не мог оставить ее одну. После всего. Она была слишком хрупкой, слишком напуганной. А у меня в офисе еще куча дел, которые нельзя отложить.
Я свернул на шоссе, набирая номер.
— алло, пап? Привет. Слушай, мне нужна ваша помощь, — мой голос был твердым, но в нем проскальзывали нотки отчаяния. — Вы можете приехать к нам? Прямо сейчас. Да, срочно. Никки… ей нужно, чтобы вы были рядом. Она неважно себя чувствует. Она напугана. Очень.
Я слышал, как отец сразу же изменился в голосе, почувствовав мою тревогу.
— мы уже выезжаем, сын, — сказал он без лишних вопросов. — Будем через час.
Повесив трубку, я почувствовал легкое облегчение. Родители. Они всегда были опорой. Мама, с ее мягкостью, и отец, с его спокойной силой. Они смогут позаботиться о Никки, пока я буду выжигать эту гадину, Алексея, из нашей жизни.
Наконец, мы подъехали к дому. Я загнал машину в подземный паркинг, выключил двигатель.
— пойдем, Никки, — сказал я, отстегивая ее ремень. — Поспишь немного.
Она молча вышла из машины, все еще бледная, ее движения были медленными. Я взял ее за руку, ведя к лифту. Мы поднялись в тишине.
Войдя в квартиру, я провел ее прямо в спальню. Она опустилась на кровать, словно ватная кукла. Я снял с нее куртку, помог разуться. Она уже полуспала. Укрыл ее одеялом, поправил подушку. Ее лицо было помятым, но в ней не было прежнего ужаса. Кажется, она наконец-то успокоилась.
Я постоял над ней, глядя на ее спящее лицо. Погладил по волосам. Мой чертов "контракт на любовь" превратился в нечто куда более сложное, болезненное, но и куда более настоящее. Она была моей женой, моей ответственностью, моей слабостью. И моей силой.
Я вышел из спальни, закрыв дверь, чтобы ее не разбудить. Мне нужно было дождаться родителей, ввести их в курс дела, а потом снова вернуться к охоте. Алексей. Он пожалеет, что коснулся моей жены. Моей Никки.
*(Николь)
Я проснулась. Голова все еще гудела, но тошнота отступила, оставив лишь неприятный привкус во рту и общую слабость. Солнечные лучи пробивались сквозь шторы, заливая комнату мягким утренним светом. Я с трудом вспомнила, что произошло. Ярость Егора, коробка с бельем, его крики, мой панический звонок из такси и его последующая отчаянная гонка. А потом… его объятия. Его слова о том, что он испугался, что злился не на меня, а из-за меня. Это немного утешило, но чувство вины все еще давило. Я подставила его, нарушив его приказ.
Я лежала какое-то время, пытаясь собраться с мыслями, когда из глубины квартиры донеслись голоса. Не Егора. Другие голоса. Тихие, спокойные, незнакомые, но… родные, почему-то. Сердце екнуло. Неужели это его родители?
Я осторожно поднялась с кровати. Тело немного дрожало, но уже не так сильно, как ночью. Я подошла к зеркалу. Ужас. Красные глаза, помятое лицо, бледная кожа. Вид у меня был, мягко говоря, не презентабельный.
Быстро умывшись холодной водой, я постаралась привести себя в относительный порядок. Надела чистые домашние брюки и длинную, уютную кофту. Затем, набравшись храбрости, вышла из спальни.
Голоса доносились с кухни. Я медленно пошла туда, и чем ближе подходила, тем отчетливее слышала их.
На кухне сидели Егор и две незнакомые мне фигуры. Мужчина и женщина. Егор сидел за большим столом, с чашкой в руке, выглядел уставшим, но спокойным. Рядом с ним сидела элегантная женщина с добрыми глазами, а напротив – солидный мужчина с проницательным, но мягким взглядом. Мои догадки подтвердились. Его родители.
Они прервали разговор, когда я вошла. Все взгляды обратились на меня. Я почувствовала, как щеки заливаются краской. Стыд. За свой вид, за то, что они, должно быть, уже знают о моем ночном приключении с виски, о моей "наивности" с Алексеем.
— Никки, — Егор поднялся первым. Его голос был мягким, в нем не было и следа вчерашнего гнева. Он подошел ко мне, взял за руку и подвел к столу. — Ты проснулась.
Он посадил меня на стул рядом с собой. Я села, стараясь не смотреть на его родителей, чувствуя себя неуклюжей и маленькой.
Его родители улыбнулись мне. Елена Сергеевна – мама Егора, ее лицо было добрым, с легкими морщинками в уголках глаз. В ее взгляде не было осуждения, только теплота.
— здравствуй, Николь, — мягко произнесла она.
— здравствуйте, — прошептала я, краснея.
— как себя чувствуешь, дорогая? — спросил Владимир Александрович, отец Егора. Его голос был спокойным и внушал доверие. — Егор сказал, ты не очень хорошо себя чувствовала.
Я лишь кивнула, не в силах вымолвить ни слова.
Елена Сергеевна тут же поднялась, взяла чайник.
— хочешь горячего чая? Крепкого. Он поможет.
Я кивнула. Мама Егора налила мне полную чашку ароматного травяного чая, поставила передо мной. От горячей кружки потянулся пар. Это было так просто, так по-матерински, что у меня сжалось горло. Словно она знала, как мне плохо, и просто хотела помочь.