41
— не переживай так сильно, Николь, — сказал Владимир Александрович, когда я сделала первый глоток. Его голос был твердым, но ласковым. — Егор рассказал нам о сложившейся ситуации. Мы все решим. Он делает все, что нужно. Он твой муж, и он тебя защитит. Мы все будем тебя защищать.
Я подняла на него глаза. Он смотрел на меня с такой искренней поддержкой, что я почувствовала, как наворачиваются слезы. Их слова, их спокойствие, их присутствие… это было так неожиданно, так сильно отличалось от всего, что я ожидала после Егорова гнева. Они приняли меня. Несмотря на все.
Егор крепче обнял меня, поцеловав в макушку. Я чувствовала его силу, его решимость. И в его объятиях, под защитой его родителей, впервые за долгое время я почувствовала себя по-настоящему в безопасности. Возможно, этот "контракт" действительно превратился в семью.
Я сделала еще глоток чая, чувствуя, как тепло разливается по телу. Присутствие родителей Егора было таким неожиданным бальзамом. Их спокойствие, их доброта, его рука на моем плече – все это создавало ощущение безопасности, которого мне так не хватало. В их глазах не было осуждения, лишь теплота.
— нам пора, — Егор поднялся, отодвигая стул. Я вздрогнула, будто меня выдернули из хрупкого сна. — Нужно еще кое-что решить.
Владимир Александрович тоже поднялся. Егор смотрел на меня, и в его взгляде читалось что-то, похожее на извинение, но в то же время решимость. Он был воином, который уходит на битву.
— мама, ты побудешь с Никки? — спросил Егор.
— конечно, сын, — Елена Сергеевна ласково улыбнулась мне. — Не переживай. Мы с Николь прекрасно проведем время.
Я почувствовала легкую дрожь, когда Егор отнял руку от моего плеча. Он наклонился, коротко поцеловал меня в висок.
— я скоро буду, — прошептал он. — Никки, будь умницей.
Я лишь кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Они вышли. Я слышала, как их шаги удаляются, затем щелчок входной двери. В квартире воцарилась тишина, нарушаемая лишь мягким дыханием Елены Сергеевны.
Она вернулась к столу, снова села напротив меня.
— ну что, дорогая, — ее голос был мягким, но в нем проскальзывала нотка, которая говорила, что она хочет поговорить по душам. — Рассказывай. Как ты?
Я опустила взгляд на свою кружку. От ее прямого вопроса мне стало неловко. Что рассказать? Все? Как рассказать о том, о чем даже Егору было сложно говорить?
— все хорошо, Елена Сергеевна, — пробормотала я, пытаясь улыбнуться, но уголки губ предательски дрогнули. — Просто… вчерашний день был тяжелым.
Она кивнула. — Я понимаю, дорогая. Егор, он… он иногда бывает слишком резким. Но он переживает. Очень сильно. За тебя.
Я подняла взгляд на нее, потом снова опустила. Ее слова открыли шлюз.
— он… он так сильно кричал, — тихо прошептала я, и это было первое, что вырвалось наружу. — Вчера… утром, сегодня… он такой злой. Я… я боюсь его, когда он такой.
Мои глаза невольно опустились. Мне было стыдно признаться в этом. Стыдно за то, что я боюсь собственного мужа, который вроде как обещал защищать. И стыдно, что жалуюсь его матери.
— и он… он сказал, чтобы я никуда не выходила. — Я произнесла это еще тише, почти неслышно. — Он… он запер меня дома. И сказал, что я пожалею, если ослушаюсь.
Я посмотрела на свои руки, сжимающие кружку, ожидая осуждения, упрека. Что она скажет? "Он прав, ты должна слушаться"? "Что ты сама натворила"?
Елена Сергеевна вздохнула. Это был глубокий, печальный вздох. Она протянула руку через стол и накрыла мою. Ее ладонь была теплой и мягкой.
— Николь, — сказала она, и ее голос стал еще нежнее, но в то же время тверже. — Посмотри на меня.
Я медленно подняла взгляд. В ее глазах не было ни грамма осуждения. Только понимание. И какая-то глубинная печаль.
— я знаю, дорогая. Я знаю, какой Егор бывает. Он… он всегда был таким. Максималистом. И когда он боится, когда чувствует угрозу, он становится… очень жестким. Он строит стены, чтобы защитить то, что ему дорого. И, к сожалению, иногда эти стены ранят тех, кого он пытается защитить.
Она нежно погладила мою руку.
— но это не оправдание, Николь. Никто не имеет права кричать на тебя, никто не имеет права тебя запирать. Даже Егор. И тебе не должно быть стыдно за то, что ты чувствуешь. Страх – это нормальная реакция. Ты ведь не камень.
Я почувствовала, как по моим щекам снова потекли слезы, но на этот раз это были слезы облегчения. Она понимала. Она не винила меня.
— он… он говорил, что это ради моей безопасности, — прошептала я.
— я знаю, — кивнула Елена Сергеевна. — Он действительно так считает. Он думает, что делает все правильно. Он так привык все контролировать, решать. Но он забывает, что рядом с ним не подчиненный. Рядом с ним человек. Живой. Которому тоже больно. И который имеет право на свои чувства.
Она посмотрела на меня с такой нежностью, что я почувствовала, как тяжесть спадает с души.
— это его страх, Николь. Его страх потерять тебя. Страх не справиться. Он не знает, как быть уязвимым. И он не знает, как показывать заботу, кроме как через контроль. Но ты… ты не должна страдать из-за этого. Твои чувства важны. И ты имеешь право на свой голос.
Я всхлипнула. Ее слова были словно луч света в темном царстве, в котором я оказалась. Я была не одна. И не была виновата в том, что чувствовала.
— я… я так устала, — призналась я, и это было самое честное, что я могла сказать. — От всего этого.
Елена Сергеевна улыбнулась мне тепло.
— отдыхай, дорогая. И знай, что ты не одна. И что бы Егор ни говорил в пылу, его гнев всегда направлен на проблему, а не на тебя. Но ему нужно научиться это показывать иначе. А тебе… тебе нужно быть сильной. И помнить, что ты достойна лучшего отношения. И я, и Владимир, мы всегда будем рядом. Ты теперь часть нашей семьи. И мы не позволим, чтобы кто-то причинял тебе боль. Даже Егор.
После того, как Егор и Владимир Александрович уехали, в квартире воцарилась совсем другая атмосфера. Елена Сергеевна была воплощением спокойствия и тепла. Она не стала донимать меня расспросами, но ее присутствие само по себе было утешением.
— ну что, дорогая, не будем сидеть сложа руки, — мягко сказала она, улыбнувшись. — Надо навести порядок, а потом можно и что-нибудь вкусненькое приготовить. Мужчины вернутся голодные.
Я с благодарностью кивнула. Делать что-то физическое, отвлечься от мыслей – это было именно то, что мне сейчас нужно. Мы начали с уборки. Я собирала осколки стекла с подоконника в зале, Елена Сергеевна протирала пыль. Она не спрашивала о разбитом белье, о коробке. Просто молча убрала ее со стола, и это было лучше любых слов. Она убрала и брошенный Егором телефон, поставила его на зарядку, словно это была самая обычная поломка, а не взрыв эмоций.
Мы провели вместе весь день. Елена Сергеевна оказалась прекрасной собеседницей. Мы говорили обо всем и ни о чем – о рецептах, о цветах, о планах на будущее. Она рассказывала забавные истории из детства Егора, как он был непоседой, но всегда очень ответственным. Это помогло мне увидеть его с другой стороны, смягчить образ грозного и разъяренного мужчины, который запечатался в моем сознании.
Потом мы готовили. Аромат свежего супа и запеченного мяса наполнил квартиру. Я чувствовала, как с каждым часом напряжение внутри меня отпускает. Ее присутствие было таким обволакивающим, таким заботливым. Я чувствовала себя так, будто рядом со мной была не свекровь, а родная мать, которая понимает и принимает тебя такой, какая ты есть. Ее слова о том, что я не должна терпеть крики и имею право на свои чувства, запечатлелись у меня в сердце. Они придали мне какую-то новую, хрупкую силу.