Глава 42
Мы ничего не говорим друг другу. Переглядываемся, а затем он аккуратно ставит меня на ноги и ещё немного ждёт, следя за тем, чтобы я не упала. Я чувствую себя обновлённой: ни агрессии, ни возмущения, ни боли. Только приятная истома, лёгкая слабость.
Я собираю свои вещи и ухожу в свою комнату. Душ помогает освежиться, успокоить дрожь в теле и снять остатки адреналина. Я надеваю пижаму и направляюсь обратно к Кристоферу, словно так и должно быть. Оставаться одной не хочется. Мы сделали это вместе, и игнорировать случившееся, увы, не получится.
Захожу в его комнату и закрываю за собой дверь. Дьявол лежит на разостланной постели и смотрит в потолок, закинув руку за голову, будто витает где-то далеко. Шёлковое одеяло прикрывает его до торса, волосы взъерошены. Окно открыто, но запаха никотина не чувствую. Он медленно поворачивает голову ко мне, но в темноте не могу разобрать: удивлён он или знал, что я вернусь.
— Мы должны поговорить.
Это не первый раз, когда мы спим вместе, и не первый раз, когда я сдаюсь ему, понимая, что, возможно, оступаюсь. Но в этот раз всё намного сложнее. Это вторая попытка... На что? Куда мы движемся?
— Говори, — отзывается Крис, будто издевается.
Я подхожу ближе, забираюсь на кровать и сажусь на середину, подмяв под себя ноги.
— Ты совсем не меняешься.
— Я такой, какой есть, — его взгляд, ещё слегка размытый, скользит по мне. — И я не изменюсь.
Я тяжело сглатываю, но именно такого ответа и ожидала. Это то, из-за чего мы постоянно оступаемся.
— Ты тоже не изменилась.
— Шутишь? — фыркаю я.
Дьявол с интересом наклоняет голову на подушке, готовясь к спору.
— На работе меня считают злобной сукой. Это факт. Я отказывала каждому парню, повторяя, что они просто не справятся с моей тьмой. Повторяла, словно игрушка, которую заклинило! — Я с обидой тычу в него пальцем: — С тьмой, которую оставил ты!
— Это всего лишь твой образ. Я тебе уже говорил, но ты никогда не любила слушать то, что тебе не нравится. И не понимаешь, пока сама с этим не столкнёшься, — он одним аргументом разрушает все мои слова. Каверзно кивает: — Почему ты сейчас не в образе?
Я протяжно выдыхаю и начинаю теребить ногти. Почему? Сама не знаю. С ним я не могу быть другой — чужой, не своей. Он знает меня: от нашей первой встречи до расставания. И до этого момента. Мне не спрятаться. И это бесит.
Кристофер — единственный, кто видит меня настоящей. И, кажется, всегда будет видеть.
— Потому что в этом нет нужды, — пожимаю плечами. — Я... больше не хочу отрицать очевидное. Я думала над твоими словами... честно. И пришла к выводу, что ты не ломал меня. Я ошиблась, считая иначе. Где-то в глубине души надеялась, что так и было. Ведь разбитое нельзя сломать дважды... по крайней мере, не так же больно, как в первый раз. — Убираю волосы с лица, печально дёргая уголки губ. — Похоже, дело в том, что меня невозможно сломать. Точнее, можно. Но единственный, кто способен на это... — это я.
— С чего такие выводы? — Кристофер не бросает вызов, скорее поддерживает мои рассуждения, позволяя самой разобраться.
— Если бы ты меня сломал, я бы ненавидела тебя всем сердцем. Я бы скорее убила себя, чем позволила тебе прикоснуться ко мне.
Он облизывает губы и слегка приподнимается, опираясь спиной на изголовье кровати. Разговор постепенно выходит на уровень, где есть только мы двое. Я собираюсь добавить: «Мне до сих пор приятны твои прикосновения», — но молчу. Слишком откровенно, слишком привязано. Чувства не угасли. Я так сильно пыталась возненавидеть его, что в итоге закопала всё внутри — будто на всякий случай. И все эти годы из-за этого чувствовала только безразличие и апатию. Я ушла в работу.
Это помогло? Возможно.
Но теперь — это проблема.
Я настораживаюсь, встречаясь с его зорким взглядом, который он бросает на меня сквозь густые ресницы. Он может использовать мои слова против меня, снова играть на струнах души. Но вместо этого говорит совсем иное — не самодовольно, а весомо:
— И всё же. Ты дала мне причину снова называть тебя Холодной. Ты стала такой, какой хотела.
Я нервно, с ноткой злости смеюсь.
— Нет, я этого не хотела.
Ногтями я царапаю кожу. Кристофер безмятежно наблюдает за этим, затем нежно обхватывает моё запястье, закрывая его от моих же ногтей. Я моргаю, осознавая, что причиняю себе вред. Он чуть наклоняется ко мне и на полном серьёзе предупреждает:
— Мы сейчас прекратим этот разговор и ляжем спать, если ты не перестанешь так остро реагировать.
— Нет уж, Кристофер. Раз между нами снова что-то происходит... — запинаюсь, ощущая его тёплую ладонь на своей. Требуется усилие, чтобы не переплести с ним пальцы. — Я не буду снова играть в боулинг и сносить всё это, боясь за будущее и избегая своих обид.
Он в упор смотрит на меня, но с готовностью принимает удобное положение и отпускает мою руку.
— Ждёшь от меня слов о том, как мне жаль? Хочешь, чтобы я пожалел, что устранил риск твоей гибели из-за моих криминальных действий? Чтобы сожалел о том, что оттолкнул тебя ради твоей же безопасности, хотя всё это время надеялся однажды вернуть? Ты понимаешь, что я буквально мечтал об этом, — он указывает пальцем между нами, — четыре года?
Я с усилием преодолеваю ком, грозящий выбить из меня всю дурь, и мотаю головой. Мне не это нужно. Наверное, я даже верю ему. Верю, почему он меня оставил.
— Нет, дело не в этом... даже если ты причинил мне боль. Очень больно, — на глазах выступают слёзы, живот сводит. — Моё сердце разрывалось, когда я видела вас. Вас. После твоего ухода. Мою бывшую подругу и парня, которому я отдала всю себя на той пустой ночной улице. Там, где загадала любовь. Где рискнула. Почему? Почему ты продолжал давить, если всё, чего хотел, — это вернуться?
Форест проводит рукой по лицу и взъерошивает волосы, выпуская короткий, но горький вздох. Его грудь часто вздымается.
— Ты была моей слабостью. У меня не должно быть слабостей — у Дьявола, за которым охотятся. Я должен был дать тебе повод не приближаться ко мне. Увести от тебя подозрения, чтобы враги не раскопали это и не использовали против меня. Я не говорю о своём провале. Я говорю о тебе. О том, что могло произойти, если бы тебя похитили.
Я пытаюсь успокоиться, поверить в его слова, их логику. Смирившись с этим, открываю рот и шепчу:
— Тебе становилось легче... после того как ты с ней был...?
— Нет, — перебивает он, не давая договорить.
— Но ты продолжал это делать, зная, что это не помогает?
— Кукла, тебе станет легче, если я отвечу? — раздражённо цедит он, не повышая голоса. — Я понятия не имею, как это объяснить. Но хорошо. Хочешь знать правду? Без проблем. В институте между нами ничего не было, кроме показных поцелуев. Девис об этом не знала, а я специально выставлял всё на показ. За эти четыре года между нами не было ничего серьёзного. Она дважды пыталась лезть ко мне. Все оба раза я был пьян в стельку и ни черта не помню. В первый раз, скорее всего, просто вырубился, пока она снимала своё платье. Второй раз... — он многозначительно разводит руками, бросая взгляд то на меня, то на низ живота.
Я краснею, глаза расширяются.
— Оу...
Дьявол усмехается, но улыбка у него горькая. Он снова морщится — видно, что даже воспоминания о том доставляют дискомфорт.
— И опять же — это только предположение. Я был под сильным алкоголем, и всё вспоминается, как смутный сон — было или не было. Девис это не упоминает, и, чёрт возьми, я почти уверен, что ничего не было. Иначе бы она этим уже меня протыкала. Всё это было после моего ухода из института. Позже, когда я занялся делами и встал на ноги, у нас завязались деловые отношения. Её отец — мой должник. И Девис выплачивает за него долги. Или добывает мне информацию о некоторых людях.
— А... у тебя больше никого не было? За это время? — Я прикусываю щёку до крови, боясь его ответа.
Форест твёрдо качает головой, глядя мне прямо в глаза.
— Никого.
— Если ты... хотел вернуться ко мне, ты должен был понимать, что это не будет легко...
— С тобой? Легко? — смеётся он. — Нет, с тобой это сложнее, чем стать самым опасным человеком в городе с населением три миллиона восемьсот пятьдесят тысяч.
Сдерживая смешок, я разжимаю пальцы и продолжаю:
— Так вот. Мне нужно что-то большее, чем то, что у нас было. Ты не подпускаешь к себе. Как я должна верить тебе? Чувствовать себя особенной? Как я могу не сомневаться в нас, когда всё, что у меня есть, — это разбитое сердце, твои рассказы про Аннет и невозможность приобрести что-то похожее на любовь?
— Хочешь узнать меня? — внезапно прямо спрашивает Крис, словно идёт ва-банк. Я слабо киваю и сажусь в позе лотоса. — Мой отец — Эрл Форест. Владеет многими компаниями, в основном недвижимостью, в Лос-Анджелесе и за границей. Он занимается этим уже давно. Когда я родился, у нас было достаточно средств на счету и достаточно связей, которые обеспечивали нам защиту. Хотя не такую весомую, как та, что есть у меня сейчас. Меня с детства учили взрослой жизни, ожесточали и направляли по бизнесу. — Он потягивается и прищуривает один глаз: — Поэтому я не видел смысла идти учиться.
— А ты вообще учился? — дразню я с улыбкой. Мне нравится слушать его, становится уютно.
— До четвёртого класса. А потом забил и перестал посещать школу. У меня было куча прогулов. Ещё больше драк, конфликтов с учителями и проблем с полицией, — он мимолётно хмыкает, вспоминая детство.
— М-м, дёргал девочек за косички, подкладывал кнопки учителям на стулья, разбивал окна и курил на крышах...
— Это малая часть. Не забывай о сломанных рёбрах парням, пожаре в подсобке, ношении острых предметов и разгромленном кабинете, потому что меня вывели на агрессию, — добавляет он, будто перечисляет что-то безобидное. — Тогда вызывали отца, и ему приходилось разруливать дела, чтобы меня не загребли в ювенальные исправительные учреждения.
— О, да, я уже представляю, каково бы тебе было там, учитывая твоё нынешнее положение, — цокаю языком.
Кристофер подмигивает мне.
— Ты не упоминаешь маму... — замечаю я, но аккуратно.
Он напрягается — по телу перекатываются твёрдые мышцы, а на руках проступают вены, пока он тянется к тумбочке за сигаретами. Я молниеносно перехватываю его руку, останавливая движение. Кристофер оборачивается ко мне.
— Пожалуйста... нет. Не хочу быть причиной того, что ты куришь, — прошу я.
На удивление, он послушно возвращается в прежнее положение, но невольно проводит ладонью по горлу, обдумывая что-то. Его взгляд становится пустым, что колотит меня по нервам.
— Моя мать — Элизабет Форест. По крайней мере, биологическая. Насколько мне известно, она помогала отцу с работой. Затем залетела и нянчилась со мной. Но я её не помню.
— Всё-таки что-то произошло...
— Отец начал гулять. Платил шлюхам, — его лицо морщится от отвращения, но в нём нет осуждения. Это всё-таки его родной человек. — Видимо, Элизабет терпела это, пока однажды вечером не собрала вещи и не ушла. Оставила меня с ним.
— Как она могла оставить тебя? Ты же её сын, — трагично вскрикиваю я. — Ты был ребёнком. Почему она...?
Дьявол что-то шипит, не желая слушать.
— Смит, в тот вечер произошла ссора, переходившая все границы. Отец никогда не поднимал руку, но тогда я слышал громкие звуки. Мне было пять лет, когда я вышел из комнаты, чтобы защитить её. Но увидел только слёзы матери. Она держала в руках осколок разбитого стакана, а отец стоял на расстоянии. Элизабет не взглянула на меня, промчалась мимо, собрала вещи и ушла. Больше я её не видел.
— Ты спрашивал об этом Эрла? — неуверенно мямлю я, дрожа от того кошмара, который он пережил.
— Эрл был постоянно в разъездах, чтобы обеспечить нас. Мне приходилось жить с мыслью, что я не нужен Элизабет, что наша семья была неблагополучной, что между нами всегда была пропасть. Никаких семейных ужинов, никаких дней рождения... — Моё сердце обливается кровью, и я, не раздумывая, беру его за руку, переплетая наши пальцы. — Уже в шестнадцать я поговорил с отцом. Он сказал, что Элизабет не хотела детей. Она не хотела меня. Отец помешал ей сделать аборт. Даже заплатил ей за это, — его кадык дергается.
Я сжимаю его ладонь, стараясь передать свою поддержку, хотя глаза щиплет от слёз. Кристофер таращится в одну точку, скулы напряжены. Но он держит мою руку в ответ, а его пальцы осторожно гладят мои костяшки.
— Думаешь, он сказал правду?
— Не думаю. Я уверен, — наконец устремляется он на меня. В его глазах копится уязвимость, сотрясающая мою душу. — Отец воспитал меня, оберегал, дал всё, что нужно. Я не могу жаловаться на чудовищное детство. Нет, ни хрена. Эрл был отличным отцом. Без него... я бы мог подвергнуть тебя опасности. Без него я бы не вернулся к тебе.
— О... он... Он знает обо мне? — смущённо приоткрываю рот я.
Крис кивает.
— Эх.. но ты не пробовал найти Элизабет? Может, были веские причины, о которых даже твой отец не знает...
— Я пытался, но она умерла.
Боль пронзает меня, как удар шокером. Последняя надежда узнать, что произошло той ночью, разбивается в прах.
— Ты поступил со мной точно так же, — почти скрипуче шепчу. — Я хотела тебя больше, чем карьеру, а ты стремился к власти. Единственное различие — у нас есть шанс поговорить. Но тебе трудно поверить, что ты действительно кому-то нужен. Эта травма до сих пор давит на тебя.
— Это всё, чего ты хотела? — он вынимает ладонь из моей и отстраняется.
— И снова закрываешься.
— Что ты ещё хочешь узнать, Кукла?! Мне начать рыдать, что меня не научили любить? Меня воспитывал Эрл. Он дал мне родительскую заботу, но никаких ваших девчачьих штучек, ясно? Он учил меня, что карьера — превыше всего. Что мужчина должен защищать то, что принадлежит ему. Что я должен думать головой, а не тем, что умерло давным-давно! Но рядом с тобой это чёртово сердце почему-то оживает. Как грёбаный радар.
— Крис... — зову я.
Но наружу вдруг прорывается нечто, спрятанное глубоко в его уязвимости:
— Я не общаюсь ни с кем из своих родственников, потому что они для меня никто. Я рос один. Всему учился сам. Я не умею подпускать людей. Точнее... могу. Но таких — единицы. По пальцам посчитать.
— А как же твой двоюродный брат? Сэм? — с печалью вклиниваюсь я.
Это помогает. Форест задумывается.
— Он единственный, с кем я поддерживаю связь.
— Ты заботишься о нём, — поправляю я, зная, что Дьявол не признает это вслух. — Возможно, ты пытаешься дать ему то, чего не дали тебе. Или, наоборот, заботишься так, как когда-то заботились о тебе. Знаешь, дети — это источник любви.
Крис молчит, а я невзначай перемещаюсь ближе и кладу ладонь на его торс.
— Я росла без отца, и он был тем ещё козлом. Поэтому я понимаю тебя. Мне тоже было сложно разобраться в любви... пока не появился ты. Где-то ты показал мне, что такое мужская забота. — Я чуть тише добавляю: — Крис, ты ни в чём не виноват.
— С чего ты взяла, что мне не плевать?
Я ногтями слегка царапаю его торс. Господи, какой же он упрямый. И толстокожий.
— Потому что когда-то я чувствовала то же самое.
Я делаю вдох и, наконец, задаю вопрос, который долго не давал мне покоя:
— С этим разобрались. Но почему ты всегда ставишь своё мнение на первое место? Почему не учитываешь чувства других и принимаешь решения за двоих? Особенно — когда это касается меня? Твоя мама ведь помогала твоему отцу. А ты... Это из-за одиночества?
— Нет, — Кристофер надолго замолкает. Потом глухо добавляет: — Из-за Эмили. В тот день, когда у неё случилась передозировка... Я пытался её отговорить, предлагал выйти на улицу, прогуляться, поговорить. У неё были психологические проблемы. Она попросила меня довериться ей. Сказала, что это всего лишь лёгкий наркотик — для расслабления мышц. Купит у знакомого дилера. — Он пожимает плечами. — Ну вот, я позволил ей. Её не стало. И ты думаешь, после этого я смог бы дать тебе право принимать решение, от которого зависит твоя жизнь?
Я больше не могу себя контролировать. Невыносимо. Словно кто-то потрошит мои органы изнутри. Мне хочется обнять его, как маленького мальчика, прижать к своему сердцу.
Я протягиваю руки и обнимаю его за шею, приподнимаясь с пяток. Кристофер не двигается, но его дыхание становится ровнее. Моё тело прижимается к нему, и мы согреваемся друг об друга. Мои пряди щекочут его лицо и грудь. Пальцами я зарываюсь в его волосы, перебирая их, а губами мягко касаюсь его лба и висков.
— Двигайся, — отстраняюсь я спустя долгое молчание, пряча смущение.
Кристофер тихо усмехается — он явно не ожидал такого поворота, но уступает, освобождая мне место. Я ложусь под одеяло на свою сторону, поворачиваясь к нему спиной. Мягкость подушки убаюкивает.
— Тебе точно мало своей комнаты, — он сползает вниз, и матрас слегка прогибается под его весом.
Я улыбаюсь, не открывая глаз:
— Не думай, что это что-то значит.
Но Кристофер нарушает моё упрямство так же легко, как всегда. Его рука обвивает меня за талию, притягивая ближе к себе, словно окутывая своим телом. Я распахиваю глаза. Пульс сбивается. Это так нежно, что мурашит.
Его губы касаются моего затылка, затем скользят вниз — к лопаткам, к плечу. Его ладони осторожно поглаживают мои рёбра и живот, словно исцеляя недавние синяки. И я верю, что он мечтал об этом все четыре года.
— Начинай таять, Холодная, — хрипло шепчет он мне на ухо.
Чёртов Кристофер Форест.