Смерть принцессы

Трек-лист:

Before & After You - Sydney Rose
Father Figure - Vlad Holiday
Eleven Eleven - Conan Gray

***

По возвращении домой я на ходу сбросила ботинки, закрылась в комнате — хоть дома никого и не было, — распахнула шторы и бухнулась на кровать. Ночь стояла безлунная. Мою тёмную обитель смели освещать лишь огни из окна и гирлянда над головой. И мне... было так хорошо. Словно кто-то наконец разрешил, сказал: «Эй, вот теперь можешь расслабиться».

Я прикрыла глаза и пролежала так молча около двух часов. Хотелось продлить ощущение встречи, не перебивать его ничем — ни соцсетями, ни шумом телевизора. Ещё немного... ещё чуть-чуть.

Чарли не писал мне, и у меня не получалось унять внутренний монолог: «С чего я вообще взяла, что он станет? Но он ведь взял у меня номер... И всё же, мог передумать; а надо ли ему это? Правда, он ведь у друга...» Вариант написать самой мною даже не рассматривался.

Я не помню точно, в какой из дней моя жизнь превратилась в стоячую воду, но сейчас она именно такая. А когда её изредка что-то касается, пуская рябь, я цепляюсь за это, как утопающий за соломинку, и заставляю стать знаком судьбы. Поэтому... и сию встречу было тяжело оставить в покое.

Я переворачивалась то на правый, то на левый бок, обнимая своих плюшевых игрушек. Всё думала, думала... в частности о том, почему моя реальность такая, почему я такая. Но без осуждения или сожаления... просто думала, пока не провалилась в сон.

— Дороти, да он врёт! Он же постоянно врёт! — твердит мне Лука.
— Нет! Как же ты не видишь? На этот раз он всерьез! — я опрокинула голову на руки и плакала.

Лука присела рядом на школьный диванчик и гладила меня по спине, пока та поднималась от моих всхлипов. Выждала паузу и сказала тихо:

— Он врёт... — подруга пыталась поддержать меня, и в ее интонации не было ни намека на неуверенность. — Это же Итан. Он никогда тебя не отпустит.

Я принялась вытирать слезы, но руки дрожали; паника охватывала. Это было его особенное воздействие на меня. Одно слово, один жест — и я уже не могу перестать улыбаться, чувствую себя самой счастливой и везучей во всём мире. А в следующий миг — рыдаю так, будто кто-то умер.

Это не зависимость... Просто... это Итан. Любовь с ним не может выглядеть иначе. Будто все эмоции выкрутили на максимум — и счастье, и боль. И ты либо любишь его со всем этим, либо — нет. А я люблю.

Он всё знает: что я люблю его; чего боюсь по ночам; какой он человек; как больно может сделать и чем именно; что я хочу и что мне действительно нужно. Поэтому имеет абсолютную власть.

Правда, прежде он ею никогда не пользовался.

Итан не был плохим. Но в какой-то момент он так захотел стать хорошим — и именно это доставляет мне столько страданий.

— Лука... — обессилено выдохнула я, — Что, если это и вправду конец?
— Послуша... — начала она, но я перебила, накрыв ее руку своей.
— Нет, ты послушай. В самом начале, давно, когда мы впервые поссорились, Итан сказал: «Если я буду причинять тебе боль, я поставлю точку». Как же я тогда заволновалась... До сих пор помню, как бешено колотилось сердце... — незаметно для себя я прижала ладонь к груди. — Обычная ссора, представляешь? А он говорит такое...

Я села ровнее, развернувшись к Луке полностью.

— Он никогда не делал мне больно, — я смотрела ей прямо в глаза, — Но моя грусть, растерянность, даже маленькая обида — считывалась им как "его вина". И тогда я начала противиться: «Эй! разве не ты говорил — лучше больно со мной, чем счастливо с кем-то другим? Чьи это были слова?!»

Смех сам вырвался сквозь слезы, пока эхо моих воспоминаний рассыпалось по пустому коридору.

— Это привело его в чувство. Он признался, что его заклинило на мне, что я нужна ему... — я всхлипнула, но губы продолжали тянуться в улыбку. — А для меня это было пределом мечтаний. Пик моего счастья. Я ещё не знала, но уже тогда начала терять его.
— Дороти... — мягко сказала Лука, и в голосе её было столько понимания и тепла, что я едва не сорвалась снова.

Я покачала головой, с трудом унимая дрожь, и вытерла слёзы в последний раз.

— А сейчас... что бы я ни говорила, это ничего не изменит. Он всё решил. Я же стала... как он там сказал?.. — потянулась за телефоном, достала его из сумки и пролистала переписку. Брови поднялись: вот оно. — Его "исключением из правил".

«Мы не будем вместе, принцесса».

Я резко открыла глаза. Сердце ещё колотилось, будто часть меня продолжала быть где-то там — откуда меня выдернул свет серого зимнего утра. Ткань наволочки была слегка влажная, и я зажмурилась — «Боже...»

Гирлянда над кроватью всё ещё горела, забытая с вечера. Сон медленно отступал, а вместе с ним и Итан, и школа — на смену ему приходило до боли простое осознание: всё давно уже кончено.

Потянулась к телефону — там парочка СМС. Одно от мамы, а второе от... Чарли?!

Я добежала взглядом до конца сообщения — и смех вырвался сам собой, словно от щекотки.

Я как девушка после секса — ушел и мне даже никто не написал.
11:08 a.m.

Смеясь, быстро набрала в ответ:

Ахах, не драматизируй. Мне вообще-то тоже никто не написал.
13:39 p.m.

Пишу сейчас.
13:40 p.m.

И тишина. Она таила в себе то, что я пока не могла понять, но ощущала так ярко, без возможности игнорировать.

Телефон завибрировал в моих руках — звонок от мамы. Я не отвечала на её сообщение, а как только появилась в сети — она сразу набрала.

— Алло, — выдохнула я, прижимая трубку к уху.
— Привет, — голос мамы был тёплым, домашним.
— Прости, не видела сообщение. Ты что-то хотела?
— Да. Завтра ждём тебя около шести, но можешь прийти и раньше. — В тоне слышалась обыденность, как будто речь шла о чем-то само собой разумеющемся. Впрочем, так оно и было.
— Мгм... хорошо.

Снова тишина. Но на этот раз иная — полностью понятная, знакомая мне...

Я перевела взгляд на маленькую ёлочку на столе. Совсем крошечная, но украшенная мной. И мысли сами свернули на привычную дорогу: ёщё одно Рождество. Всё вроде бы хорошо. Да, наверное, так и должно быть: семья, ужин, поздравления от Королевы по телевизору. Но отчего же так тоскливо? Наверное, потому что Новый год пройдёт примерно так же. И день рождения тоже...

А ещё, вероятно, из-за тех дурацких американских фильмов, которых я насмотрелась в детстве. Там всегда кто-то врывался к друзьям с алкоголем, а на столе уже красовался десяток таких же бутылок. Время бежало к полуночи, а не к шести вечера. Или — одна из тех мелодрам: уютный праздник при свечах, с кем-то дорогим, особенно важным. Старые комедии вроде «В джазе только девушки», смех вполголоса, клетчатый плед и мягкие объятия.

Я была уверена, что, когда вырасту, всё будет именно так. Но у меня — ни первого, ни второго.

Никогда не думала, что однажды кто-то посмотрит на меня с мыслью: «М-да... ни парня, ни друзей. Даже Новый год не с кем встретить. Что же с ней не так?..» Никогда не думала, что эти мысли будут принадлежать моим родным.

Я не воспринимала семью как должное. Просто у меня всегда было навязчивое желание — почти долг перед собой — построить свою. Найти людей, не связанных со мной кровью, но которых я могла бы назвать "моими" и только моими.
Но все мои попытки заканчивались одинаково: я теряла их. В сердце поселилось ужасающее чувство, будто так будет всегда. И лишь оно одно никуда не уходит.

Оно заставляет ощущать себя несостоявшимся человеком... Ведь для меня настоящая жизнь заключается не в достижениях, бесконечном совершенствовании и каком-то "успехе". Она — в людях. В улыбке, обращенной ко мне. В словах: «Я так рада, что ты у меня есть» или «ты такая классная». Деньги — пустой звук, если тебе некому купить за них подарок.

Но Вселенная дает и забирает обратно. Снова и снова. Как будто я делаю что-то не так... Правда, я всё ещё не понимаю, что.

На выдохе я прикрыла глаза и похлопала себя по груди — по сердцу, так, ободряюще. «Ладно... всё нормально», — сказала себе я.

Сообщение Чарли всё ещё светилось на экране. Я потянулась к телефону на прикроватной тумбочке. Пора ответить... прежде чем эта связь превратится в ничто.

И я пишу.
13:52 p.m.

«Ну и бред...» — подумала я, закрывая лицо руками.

Снежинки кружились за окном в своём совершенном темпе. Они подарили мне желание выйти на улицу безо всякой причины, вдохнуть зимний воздух, просто почувствовать мир вне комнаты.

Сидя на краю кровати, сняла вчерашнюю одежду, в который так и уснула, и натянула самый тёплый свитер, который у меня был. Затем подошла к столу с зеркалом и начала краситься. Коричневые тени, много-много туши — глаза сразу казались большими и выразительными, почти как у оленёнка. Мама, наверное, снова сказала бы, что макияж слишком темный, но мне нравилось. Он подходил моим волосам.

Улыбнувшись своему отражению, я направилась в прихожую, быстро накинула куртку, пренебрегла шапкой и выскользнула из дома, позволяя морозному ветру смело окрашивать мои щеки в красный.

Я бродила часами, с музыкой в наушниках и выключенным интернетом. Мне хотелось абстрагироваться от своего мира, побыть во внешнем немного — что было такой редкостью для меня.

Взгляд цеплялся за каждую деталь: фасады пабов, обвитые хвойными гирляндами с шарами, смешение запахов жареного миндаля и глинтвейна, разливавшихся из лавок на каждом шагу, суету прохожих, что спешили сквозь узкие улочки. К концу дня даже насчитала двенадцать ёлок — на площадях, за витражами кафе, в окнах домов. Они были везде, мерцали разноцветными огоньками, отражаясь в брусчатке, блестящей после мокрого снега. Я ждала вечера, чтобы увидеть это.

Остановилась у небольшого прилавка под тентом — оттуда тянуло пряным запахом корицы и горячего вина. Взяла бумажный стаканчик всё-таки соблазнившего меня глинтвейна, и осторожно сделала глоток.

— Бр-р, — невольно скривилась, морщась от слишком кислого вкуса.

Продавец, пожилой мужчина в шерстяной шапке, засмеялся, поправляя свой фартук:

— Первый раз пробуете? — с исконно лондонским акцентом проговорил он, улыбаясь.
— Нет... — протянула я, качнув головой, — но каждый раз надеюсь, что понравится.
— Глинтвейн — напиток терпеливых. Попробуешь раз пять, и начнёт нравиться.
— Так много шансов я ему не дав, — хмыкнула я и всё же сделала второй глоток, уже смягчив гримасу.

И вдруг я замерла. В воздухе пронёсся знакомый шлейф — дым сигарет с ментолом, переплетённый с кожей куртки и нотками любимого одеколона. Сердце болезненно толкнулось в грудь. Этот запах обрушился на меня как воспоминание — мгновенно узнаваемое, мучительно родное.

Итан.

Сквозь ряды людей, вспышки огоньков и фар, мелькнул силуэт. Высокий, уверенный шаг, чуть сутулая посадка плеч, уверенный в каждом своём шаге.

Я проморгала, дабы убедиться, что не воображаю, но он уже скрылся за потоком прохожих.

Поспешно расплатившись, не думая шагнула вперёд. То ускоряла шаг, то переходила на бег, лавируя между людьми, извиняясь полушёпотом. Зачем я это делаю? Что скажу, если догоню? Я не знала. Но что-то сильнее меня толкало вперёд, к нему.

Тень свернула за угол, и я едва не споткнувшись рванула следом. Холод обжигал лёгкие, дыхание сбивалось, каждый удар сердца отдавался в висках. Я остановилась на миг, жадно хватая воздух, и его имя сорвалось с губ:

— Итан?!