Сделка
С того дня что-то тёмное и зловещее поселилось в душе Антона. Это что-то медленно пожирало его, высасывало силы, отравляло мысли, будто случайно пролитый на тетрадку пузырек с чернилами. Кляксы расползались по бумаге, пропитывая страницы насквозь. Они безнадежно портились под натиском чёрной вязкой жидкости.
Ослепительные лучи морозного солнца нагло вторгались в комнату, пробивались сквозь ажурные шторки, бликовали на лампе, отражались в зеркале. Кто-то бы сказал, что погода стояла чудесная, но для Антона солнце погасло. Даже в залитой светом комнате он видел лишь мрак.
С того дня что-то тёмное и зловещее поселилось в душе Антона. Это что-то медленно пожирало его, высасывало силы, отравляло мысли, будто случайно пролитый на тетрадку пузырек с чернилами. Кляксы расползались по бумаге, пропитывая страницы насквозь. Они безнадежно портились под натиском чёрной вязкой жидкости.
Он не вставал с кровати. Ничего не рисовал. Еда вызывала только отвращение, и от манной каши с маслом тянуло блевать. Он ни с кем не разговаривал и никому не хотел говорить, что случилось. Антон просто лежал целыми днями, закутавшись в одеяло, и пытался совладать с мыслями, что терзали его ежесекундно. Родители запрещали выходить на улицу, но он и не хотел. Антон, не мигая, смотрел в потолок, и разные образы крутились в его голове, объединённые ненавистью, причиной которой был Рома. Рома отнял у него собаку. Рома втоптал его в грязь. Этот монстр просто уничтожал его жизнь и, кажется, не хотел останавливаться.
"Нужно было просто зарубить его в лесу топором…" Антон не мог перестать думать об этом. Он мечтал увидеть Рому в луже крови
В комнату вошла мать, и Антон уловил слабый запах куриного супа. Он отвернулся к стене, закрываясь одеялом.
— Тебе нужно поесть... — она провела рукой по шерстяному кокону. — Хотя бы ложечку.
Петров не реагировал. Аппетита не было совершенно, хотя желудок требовал пищи, жалостливо урча.
— Ну что мне тебя, уговаривать нужно, как маленького? Давай, хотя бы ложечку. Ради меня.
Мать зачерпнула бульона и поднесла ему к голове. Неохотно Антон повернулся и привстал на локтях.
— Вот так, ложечку за маму, — первая ложка горячего супа отправилась в рот.
— Вторая за папу. Третья за Олю. — Антон послушно ел. — Четвертая за... Полину?
Антон поперхнулся и зарылся обратно в свой кокон. Со вздохом мать оставила суп на столе.
— Это ведь из-за неё, так?.. Вы ведь не общались с тех пор, как...
— Нет... Не из-за неё, — тихо сказал Антон из-под одеяла.
Карина упорно хотела ответов ещё с того самого дня, как её сын упал в ручей. Ответ все это время был рядом с Антоном, дышал ему в спину перегаром. И отравлял его жизнь. Думать о Полине, косвенной причине случившейся трагедии, совершенно не хотелось.
— Почему тогда она даже не позвонит, не навестит тебя? А ты не позовешь её в гости?.. Я же вижу, Тоша, я не слепая. Это точно из-за неё. Может, вы с каким-нибудь мальчиком не поделили её? И подрались?
Антон со стоном зарылся лицом в подушку. Проблема была гораздо глубже.
— Да, наверняка так всё и было! А твой друг, Рома, почему он не заступится за тебя? Тебя обижает кто-то из одиннадцатого? Или, может... — Карина испуганно понизила голос, — гопники?! Ну с кем ты связался Антон, с кем? Неужели ты как твой папа…
В коридоре послышались негромкие шаги, выдавая Олю.
— Мама! Ну чего ты его мучаешь, ему и так плохо! — звонкий голос сестры раздался где-то совсем рядом. — Дай я теперь с ним побуду!
Вскоре Оля осталась с ним в комнате одна. Она бережно проводила своей маленькой рукой по одеялу, её голос дрогнул
— Тоша... Нам всем здесь плохо. Вот бы вернуться домой, правда? — она всхлипнула. Антон тотчас приподнялся и увлёк сестру в свои объятия. Что-то в его душе трещало по швам.
— Там было так хорошо. Помнишь, как мы все вместе ходили в пиццерию? Папа тогда заказал пиццу с острым перцем... Я его откусила, и мне рот обожгло! Ты испугался и побежал за молочным коктейлем... — девочка тихо усмехнулась.
Почему-то это воспоминание казалось теперь чем-то далёким. Чем-то из другой жизни или вселенной.
— Помню... — грустно улыбнулся Антон
— А помнишь, как мы там на площадке играли летом. И представляли, что песок — это лава. А ты всегда подсаживал меня наверх, на самые высокие перекладины…
— Да, а потом туда пришли дети из других домов. Перелезали к нам через забор.
— Я всегда буду переживать за тебя, — Антон провел рукой по светлой макушке.
Что-то кольнуло в груди Антона.
— И я, — её голос сорвался и она заплакала. — Мне так больно! Видеть, что тебя обижают!. Видеть, что ты несчастный
Сдавленно хныкая, она уткнулась лицом в грудь брата и обвила его руками так крепко, как только могла.
— Выздоравливай, пожалуйста... Я без тебя здесь не смогу.
В душе Антона треснул лёд, и в этой ледяной тьме засверкали лучи света. Его глаза наполнились влагой
***
После обеда на первом этаже раздался телефонный звонок. Пол заскрипел под торопливыми шагами. Вскоре они послышались и на лестнице.
— Антон! — голос мамы был радостным. — Тебе звонят! Вставай скорее.
Петров неохотно вылез из кровати
— Кто? — недоверчиво спросил он. Вряд ли теперь у него имелись друзья.
— Ну, увидишь, — мама загадочно улыбнулась
Спустившись вниз, он взял трубку.
— Да?..
— Антон Петров? Это звонит староста класса, — в трубке послышался ледяной голос Морозовой. Антон поперхнулся воздухом.
— Староста класса?.. Надо же.
— Ага, не узнал, что ли?
— Да как уж не узнать? — Антон облокотился на столик. Пальцы мелко дрожали.
— Я звоню узнать, почему ты прогуливаешь уроки.
Антон нервно усмехнулся.
— Ты уже Лилию Павловну замещаешь?
— Нет, мне, как старосте, тоже важно знать, почему мои одноклассники не ходят на занятия.
— И всё? Тебе интересно только это? Ты за этим позвонила? Узнать, почему я не являюсь в эту проклятую школу? Действительно, я должен был ходить туда, как на праздник. Не знаю, может, ты ещё Пятифану позвонишь, узнаешь, что и как. Вы же с ним хорошо, вроде бы, общаетесь.
— Чего ты хамишь, Петров? Я же волнуюсь о тебе. Мне интересно, ты что, решил бросить учебу? В среду будет итоговая контрольная по математике, лучше бы сказал спасибо, что я тебя предупреждаю. И если ты не придешь...
Парень вздохнул.
— Мой больничный подзатянулся, видишь ли... Сложились непредвиденные обстоятельства. Семейные. Я, наверное, не смогу.
— Хватит врать. Ты же не поступишь никуда с плохим аттестатом.
— А тебе не всё ли равно?
В трубке повисла тишина.
— Как старосте — нет.
— Тогда пусть староста не переживает. У меня все будет отлично.
На другом конце провода Полина вздохнула. Помедлив, она сказала:
— Антон, то, что у вас случилось с Ромой, ещё не повод забивать на себя и свою жизнь…
— А что у нас с ним случилось? — парень выглянул в коридор, проверяя его на наличие посторонних ушей.
— Ну, как "что"… Ты его тогда, в классе при всех поцеловал.
Антону показалось, что девушка усмехнулась. Вряд ли теперь это имело значение. Рома его не убил, как обещал, а ведь мог бы. Вместо этого он позорно сбежал, Антон чувствовал, что выиграл. Но победа была слишком мрачной.
— Интересно было посмотреть? — ядовито спросил он. Полина хихикнула.
— Почему тогда ты прогуливаешь? Ты его боишься? Он почти не ходит в школу, можешь не беспокоиться. У него там какие-то тёрки с ПТУшниками.
Антон молчал, не решаясь в открытую озвучить свою обиду.
— Зачем ты полезла ко мне? — тихо произнёс он. — Сама напросилась в гости. Почему не сказала, что ты встречаешься с Ромой?
— Я с ним не встречаюсь, Петров. А вот он, кажется, не отказался бы встречаться с тобой.
Антон вспыхнул. Как может она ещё и издеваться над ним, после всего, что он пережил?!
— Какая ты сука, оказывается, — прорычал он, сжимая трубку.
— Ой, как вы с ним похожи. Ты такой же хам, Петров.
Не в силах справиться с приступом гнева, Антон швырнул трубку.
***
Отделение милиции в посёлке располагалось в здании больницы. Небольшая, едва приметная дверь с другой стороны от главного входа.
Рома стоял возле неё и нервно курил. Из свинцового неба продолжал валить крупный снег, напоминавший овсяные хлопья. Роме не впервой было стоять здесь, но именно в этот день на душе у него было ужасно погано. Причина, по которой его вызвал старший лейтенант Тихонов, не давала ему покоя. Причин было много, но среди них была одна та самая страшная, та, о которой он бы хотел забыть. Потушив бычок, Рома наскоро обтёр руки снегом и зашёл внутрь участка.
В глаза сразу бросились висевшие на стене фотороботы и фотографии разыскиваемых преступников. Люди с тяжелым и упрямым взглядом смотрели куда-то сквозь Рому, на дверь, открывающую путь на свободу.
— Пришел всё-таки? — старший лейтенант Тихонов, сорокалетний мужчина с короткими волосами и измученными глазами, сидел за столом и устало копался в бумагах. — А я думал, не придешь, испугаешься.
— Здрасте, — вяло буркнул Рома, снимая шапку.
— Ну, что стоишь? — Тихонов жестом указал ему на стул. — Разговор намечается долгий.
Рома сел и осмотрелся. Всё как обычно, как и в тот день, когда его поставили на учёт, и в те дни, когда ему читали нотации и выписывали предупреждения. Грязные кружки со следами от кофе, обшарпанный стол, хаотично заваленный горами макулатуры, противно дребезжащий холодильник.
— Зачем вы меня вызывали?
— Зачем? — Тихонов убрал бумаги в сторону и уставился на Рому немигающими глазами. — А ты не знаешь?
— Нет.
— Смотри, — Тихонов постучал ладонью по увесистой синей папке, — здесь твоё дело. Знаешь, сколько на тебя подавали жалоб?
— И сколько же?
— Много. Таких, как ты, Рома, называют — рецидивист. И сажают.
— Сажать меня решили, — безучастно ответил Рома.
— Рома, — голос Тихонова стал более мягким, — ты ведь не дурак. Зачем тебе это всё?
— Что "всё"? Что вы со мной в загадки играть решили?
— Ну зачем ты, к примеру, детей в своей школе обижаешь? Младшеклассников! Тебе не стыдно? Такой здоровый лоб, а пейджер у мальчика отнял.
— Ничего я не отнимал, — злобно прошипел Рома.
— Ага. И не дрался ни с кем, и вообще ты у нас божий одуванчик, — Тихонов вздохнул и откинулся в кресле, сложив руки в замок. — Не только ты в этом всём виноват. Времена нынче такие, что кровь стынет в жилах, когда новости читаешь. Даже у нас, в тихом посёлке, дети пропадают. А что творится в больших городах...
Тихонов отхлебнул кофе из кружки.
— Будешь? Кофе свежий, недавно купил.
— Не буду, спасибо…
— Вот смотрю я на тебя, и знаешь, что вижу? Маленького, но уже озверевшего человека. Времена такие, что все вокруг звереют. И если мы не изменимся, то ничего не изменится, — он хлопнул рукой по стопке каких-то документов. — В одной нашей области убыль населения по сорок тысяч в год. Наркотики, криминальные разборки, в Сыктывкаре вот человека средь бела дня расстреляли из автомата, — лейтенант отвернулся от Ромы и перевёл взгляд в окно. — В былые времена милиционеры всегда ходили без оружия. Иногда и дубинки с собой не брали. Незачем было. А потом пришёл, мать его, капитализм. У всех в голове только деньги, деньги, деньги, все как с ума посходили, озверели, глотку готовы грызть друг другу за лишний рубль. И дети тоже озверели. Людей нынче мрёт даже больше, чем во время войны. Ты думаешь, ты бедный и несчастный, жизнь у тебя такая плохая, и поэтому можешь творить беспредел? Ты — мальчик, который и жизни-то не видел.
— Я пришёл сюда, чтобы послушать очередные нотации?
— Нотации, — Тихонов посмотрел на Рому и грустно улыбнулся. — Неделю назад мне пришло письмо от твоего отца. Ты знаешь, мы с ним через многое прошли.
— Письмо? — глаза Ромы расширились от удивления. — Вам?
— Ну да, мне. А кому, как не мне? — Тихонов достал из стола конверт и протянул его Пятифанову. — Я подумал, что тебе было бы интересно это прочитать.
Рома смутился, по спине пробежали мурашки. Отец ничего не писал им уже больше года. Ватными руками он принял конверт и аккуратно достал сложенный вчетверо лист бумаги. Он сразу же узнал почерк отца, неряшливый, немного детский.
“Привет, Костя. Как жизнь на воле? Сразу тебе напомню, чтоб ответ ты мне не слал. Ты знаешь, что со мной сделают, если узнают про мою дружбу с ментом. У меня всё хорошо, я совсем не болею. Болеть у нас совсем нельзя, если заболеешь, то положат в лазарет и уморят голодом. Помню, как в детстве я жаловался маме на невкусные котлеты, так знал бы, чем меня тут кормить будут… Тяжело подбирать слова, ты же знаешь, я писать не люблю, никогда не любил. Не мужское это дело, писюльки корябать, но в колонии я многое переосмыслил. Здесь всё не как на воле. Видел бы ты рожи наших арестантов, когда я им сказал, что в Афгане был. Смешно и грустно, люди, которые последние деньги у бабушек отнимали, которые бедных женщин и детей обворовывали, презирают меня и называют убийцей и нечеловеком. Просто потому, что я выполнял долг перед страной. Но здесь нет ни страны, ни родины. Страна здесь — это вертухай на вышке и надзиратель в коридоре. Многие здесь отказываются работать, мол, западло это. А я так рад был, когда меня определили в швейный цех, не по специальности, конечно, но хоть какая-то работа. С работой дни летят быстро, а бригадир мне скощуху пообещал, по секрету, но секретов тут нет. В свободные дни я поминаю былую жизнь. Очень многое хотелось бы сделать по-другому. Я тебе очень завидую, Костя, когда-то я тебя ублюдком назвал, когда ты в ментовку пошёл работать, сейчас хочу просить прощения. Я ведь знал, что ты не за наградами и льготами пошёл, а по зову долга, и все равно так сказал. Всегда я был каким-то дураком. И сел вот по-дурацки. Жена писала мне, что у Ромы проблемы в школе, что хулиганит он. Молю бога, чтобы не пошёл по моим стопам. Хоть и в бога не верю. Как бы дров он не наломал, у него характер мужской, дикий. Вспоминаю, как воспитывать его пытался, словами доносил ему, что слабых бить нельзя, девочек надо защищать и стремиться к чему-то хорошему. А сам пил водку и бил жёнушку. Слова мои, как мусор, мимо пролетали, а дети ведь на поступках учатся, да и не только дети. Мало до кого доходит через голову, почти до всех через руки. Сейчас и до меня дошло. Прошу тебя, Костя, потому что уважаю, прошу, поговори с Ромкой. Не как мент, а как мужик с мужиком. Как честный человек, которым ты всегда был и которым я не стал. Хотелось бы, чтоб не допускал он ошибок в жизни или учился на них быстрее, чем его батька. К тебе обращаюсь, Костя, потому что мать он не послушает, да и бесполезно это. Лишь бы дров он не наломал, лишь бы опомнился и понял, что человеком надо в жизни быть, а не волком. На том прощаюсь, Костя. Выйду года через три, если жив буду, в скощуху я не верю. Всего тебе хорошего и ни пуха!”
Письмо упало на пол сквозь дрожащие пальцы.
— Почему? — прошептал Пятифанов.
— Что ты там говоришь, Рома?
— Почему вы не показали мне этого раньше!?
— Чего?
Тихонов с удивлением наблюдал, как хулигана начало мелко трясти, словно от озноба. Маленькие, едва заметные капли покатились по щекам. Рома раздраженно смахнул, сжал кулаки. Он чувствовал, как горит его лицо, что ему не удается скрыть наплывшие на него эмоции.
— Почему вы мне этого не показали раньше? — не глядя на Тихонова, бросил он себе под ноги.
— Рома, я же сказал. Письмо пришло неделю назад. А у меня тут куча дел, я между прочим, маньяка этого ищу, меня бумагами заваливают, в райцентр постоянно вызывают.
— Ладно, — Рома вытер лицо и положил письмо во внутренний карман куртки, — что ещё вы хотели?
— Я хотел поговорить с тобой, — Тихонов всё-таки протянул Роме кружку с дымящимся кофе, — теперь, я надеюсь, ты понимаешь, что и я, и твой отец, мы все желаем тебе только хорошего.
— Ага, — вяло кивнул Рома, продолжая сжимать кулаки и сверлить глазами пол.
— Скажи, ты общаешься с Гвоздрёвым Дмитрием?
Рома слегка улыбнулся, вытерев выступивший на лбу пот.
— Кто это такой?
— Ты знаешь, кто это, — Тихонов встал из-за стола и подошёл к окну, — он ведь когда-то был такой же, как ты. И мне его тоже было жаль. Знаешь, за что посадили его? За кражу и угон. А как думаешь, что бы было, если бы я решил мочить его по полной? Ты знаешь, что в тюрьме делают с насильниками?
От последних слов Тихонова у Ромы пересохло во рту. Он хлебнул горячий кофе и обжёг горло. Лейтенант не смотрел на него. Пятифанов представил Антона в этом кабинете. Его родители за дверью, сидят в машине. Антон заикается, нервничает и говорит, натужно, но всё-таки говорит. Лейтенант практически не задает вопросов, только изредка смотрит исподлобья суровым медвежьим взглядом.
— Молчишь, — продолжил Тихонов, — я тоже не хочу это вспоминать. Я тогда пожалел парня, а теперь жалею, что пожалел. Я много рецидивистов повидал, и они не исправляются. Он банду сколотил, в райцентре, деньги вымогают, мелким криминалом промышляют. Падальщики, — Тихонов брезгливо поморщился. — Но ты ведь не такой, разве я не прав?
— Я не падальщик.
— Я знаю, — глаза Лейтенанта и хулигана встретились, — можешь пообещать мне, что не наломаешь дров?
Холодные серые глаза сверлили череп, не давая отвести взгляд. Рома глубоко вздохнул, затем натянул на лицо привычное безразличное выражение
— Да за кого вы меня держите? За дровосека-гомосека, что ли?
Тихонов опустил уставшие глаза и отвернулся.
— Можешь идти, — холодно бросил он хулигану.
Облегченно выдохнув, Рома выскочил из отдела, громко хлопнув дверью.
***
Бяша ждал его за школой. Увидев подходящего Рому, он встрепенулся и кинулся на встречу.
— Ромыч, бля, эти тебя полчаса ждут уже, нах. Я им сказал, что тебя в отдел вызвали, а им похер!
— Ага, — Рома кивнул, доставая на ходу сигарету.
Ему подмигнули фары припаркованной на хозяйственном дворе девятки. Пятифанов отправился навстречу, пытаясь не выдать волнения. Чёрная битая дверь переднего пассажирского сиденья распахнулась, из тьмы салона Рому внимательно изучали невидимые глаза.
— Ромка, — прокуренный грубый голос вызвал неприятное покалывание в районе поясницы, — а мы тебя уже заждались.
Беззвучно выдохнув, Рома запрыгнул в салон. Он протянул руку, и огромная лапа сдавила её, как будто пытаясь оторвать. Перед ним сидел Гвоздрёв. Когда-то он учился в их школе, а теперь являлся криминальным авторитетом и смотрящим за их регионом. По крайней мере, так он сам говорил. Бритый череп, два огромных кулака, два метра роста. Даже не зная его предысторию, по одному виду Димы Гвоздрёва можно было понять, что переходить дорогу этому человеку — себе дороже.
— Как дела в школе? — Димон говорил безэмоционально, как машина. В таком же тоне он мог вымогать деньги у старушек или здороваться с милиционерами.
— Нормально.
— Хуяльно, — взорвались гогочущие смешки с заднего кресла. Гвоздрёв был не один, как обычно. — Ромашка, ходят слухи, что ты теперь законтаченный.
Что-то холодное пролилось по спине, вызывая мурашки по всему телу. Рома сдавленно сглотнул, продумывая ответ.
— По незнанке не контачатся, — прервал его мысли Гвоздь. — Да и суть не в этом. Катюхи нет ни в школе, ни дома, не в курсе, где она?
— Не знаю. Я с ней не общаюсь
— Ладно, — Гвоздь достал из бардачка самокрутку и затянулся. Сильный травянистый запах ударил в ноздри. Гвоздрев шумно выдохнул и протянул Роме косяк.
Затянувшись, Рома обжёг себе горло и закашлялся. Голова моментально потяжелела, а затем превратилась в наполненный гелием шарик. Рома вытащил из кармана пачку купюр, перевязанных резинкой. Деньги, которые он целых два месяца собирал со всей школы, чтобы вложить свою долю в общак. Гвоздрёв быстро пересчитал деньги и спрятал их в бардачок.
— Я хочу убить одного урода, — тихо отрезал Рома, чувствуя, как руки и ноги отрываются от тела.
— Убить? — Гвоздрёв был все так же безэмоционален. — Того парня?
— Ага.
— А потом что? Готов отсидеть?
Рома расслабился в кресле. Он попытался найти в тумане фар силуэт Бяши, но его друга нигде не было видно. Поселковая школа смотрела на него сотнями пустых чёрных окон, как надоедливая муха.
— Готов.
Гвоздрёв затянулся, выкинул остаток косяка в окно и повернулся к Роме, оценивающе рассматривая его темными глазами.
— А кто придёт на твое место? Бяша сможет собрать четыре тысячи за два месяца?
— Не знаю, — соврал Рома.
— А я знаю. Мне нужен человек в этом посёлке, поэтому садиться тебе нельзя
— Я хочу убить этого гандона.
— Хотел бы, давно убил и меня не спрашивал.
Внутренности Ромы пошли на взлёт. Ему захотелось выговориться, рассказать всё, что он думал о Гандошке, школе, Полине. Но высказываться им? Пятифанов открыл рот и в нерешительности замер.
— По вашему поселку рыщут люди, ищут кое-кого, — продолжил Гвоздрёв, — знаешь, кого?
— Нет.
— Человека из Москвы. Бывшего бухгалтера. У него есть жена и двое детей.
Сердце Ромы забилось чаще, казалось, оно сейчас выпрыгнет из груди.
— Гандошку?
— Кого?
— Того пидора, который… Сука!
— Значит, ты в курсе, о ком речь?
— Ага
— Это хорошо, — Гвоздрёв достал из кармана пачку купюр. Быстрым взглядом Рома оценил, что в той пачке было не меньше тридцати тысяч.
— Видишь бабки? Это моё за месяц. Инженеру на заводе надо три месяца пахать, чтоб столько заработать. Но это всё хуйня. Знаешь, на каких машинах эти москвичи приезжали?
— На джипе… "Гранд Чероки"…
— Значит, знаешь? Понимаешь, что речь идёт о бабках?
Рома кивнул.
— Мне? Что мне делать? - удивился Рома
— Этот бухгалтер их неслабо кинул. На несколько миллионов убитых енотов. Я знаю, что эти люди его уже нашли и думают, что с ним делать. А значит, тебе надо делать всё быстро.
— Ну как что, — Гвоздрёв помедлил. — Ты с детьми его знаком?
— Ага. Старший там Гандошка этот. Уёбок. Ещё сестра у него есть.
— И сколько им лет?
— Ну, Гандон моего возраста. А сестра его в четвёртый класс ходит, значит, ей одиннадцать, ну или сколько, я хер знает, — Рома почувствовал, что его понесло. — У них вообще семейка ебнутая, я сразу понял, что с ними что-то не так. Батя весь такой бородатый и пиздатый, ездит на "Королле", как местный олигарх. Мамаша вся такая добренькая, хотела, чтоб Антошка подружился со всеми в классе. Ха-ха, она, бля, думала, что мы с Бяшей друзья его. Ну, и сестра у него болеет чем-то, сидит дома постоянно, в школу не ходит. А сам Гандон — это просто пиздец, пижон московский. Я всё пытался с него спесь его сбить, а он как был, так и остался.
— С сестрой тоже знаком?
— Ага. Бля, эта малолетка запала на меня. Дура такая, жизни не видела, как и вся их семейка. Они как с Луны свалились…
— Это хорошо. Что ты с девочкой знаком
— Чего хорошего-то? — непонимающе огрызнулся Рома. — Лучше бы эта семейка никогда не заезжала в наш посёлок!
— Рома, — прервал его Гвоздрев, — я дам тебе ключи от старого гаража моего отца. Ты знаешь, где он. Посадишь девочку туда.
— Чего!? — поперхнулся Рома.
— Того, телефон я сам у них узнаю. Думаю, за девку мы с них все бабки и стрясем.
— Чего!? Да ты совсем? Ты типа хочешь Олю похитить?
Глаза Гвоздрёва недобро сверкнули.
— Ты запизделся, Рома. Помолчи и послушай.
Рома испуганно кивнул.
— За всё дело ты получишь лям рублей. Это будет твоя доля. Всё, что от тебя требуется, взять девку и посадить в гараж, а дальше мы сами.
— Ну бля… А вы её потом типа за выкуп вернёте? — лицо Ромы покрылось потом. — Так она ж спалит, что я участвовал, и мне пиздец.
— Значит, — Гвоздрёв помедлил, — значит, мы её на куски порежем и в ручье утопим.
Сидевшие сзади ПТУшники расхохотались. Рома продолжал лихорадочно соображать, шутит ли Димо
— Ну бля. А если серьёзно?
— А если серьёзно, то сам мозгами пораскинь. Куда её батя обратится? К мусорам? А они его сразу сдадут бандосам из Москвы. Не успеет он позвонить мусорам, как окажется в подвале с паяльником в жопе. Поэтому он не рискнет.
— Не знаю, я не знаю, смогу я или нет.
Рома задумался, он чувствовал себя словно на американских горках, полёты и падения. Миллион рублей, сумма, которую он вряд ли заработает за всю жизнь. На эти деньги он может начать новую жизнь. Он представил себе лицо Полины с открытым от удивления ртом. Он сможет уехать в Москву вместе с ней, оставив этот посёлок навсегда
— Ромашка, — ему показалось, что голос Гвоздрёва стал более злобным, чем обычно, — я тебе ничего не предлагаю. Я тебе говорю, как будет, а ты делаешь, что я скажу.
— Я не смогу, — Рома затрясся, он вспомнил задыхающегося под ним Антона, его белокурые волосы и полные злобы голубые глаза. — Может быть, лучше тогда этого, Гандошу?
— А если серьёзно, то сам мозгами пораскинь. Куда её батя обратится? К мусорам? А они его сразу сдадут бандосам из Москвы. Не успеет он позвонить мусорам, как окажется в подвале с паяльником в жопе. Поэтому он не рискнет.
— Лучше? — переспросил Гвоздрёв. — Ты долбаеб или как? За кого ты сам бы охотнее дал бабки? За вечно больную младшую дочку, которая всегда сидит дома с родителями? Или за здорового лба, который ещё два года — и пора в армию? Да и как ты его-то в гараже запрёшь? На горбу потащишь?
— Ну, я мог бы…
— Не пизди, — оборвал его Гвоздрёв, — я тебе сказал, ты меня услышал. Делать всё надо быстро, срок тебе неделя, — он протянул Роме маленький мобильный телефон марки "Нокия". — Это тебе презент. На симке один номер — мой. И ещё ключи от гаража. Когда сучка будет на месте, позвонишь мне.
— Но Димон...
Тяжелая лапа легла на его плечо. Огромный, размером с голову младенца кулак замер перед Ромиными глазами.
— Я сказал, а ты делаешь
Непослушными ногами Рома вывалился из машины и направился к школе. Бяша ждал его за поворотом.
— Ну, чего там было, нах? Я уже заждался, бля!
— Отъебись, — злобно оборвал друга Рома.
Колючий северный ветер завывал, раскидывая рыхлый снег под ногами. Голова кружилась от выкуренного косяка и пережитого стресса. Тёмный лес, окружавший Рому, оскалился хвойными ветвями, злобно ухмыляясь. Тёмные мысли воронами кружили в голове, не давая Роме успокоиться. Не проронив по дороге ни слова, на прощание Пятифанов крепко пожал руку Бяше и направился домой.
_____________
Примечание
Гораж и сарай Гвоздева в лесу в разных локациях