Матери
Спустя несколько дней Рому выписали из больницы. Он не выздоровел полностью, и швы всё ещё болели, но смысла лежать в палате больше не было. Рома был рад — зелёные больничные стены, запах хлорки и окно без штор начинали сводить его с ума, и даже Бяшина книга, прочитанная за пару дней, не спасала ситуацию. В родной дом он вошёл под конвоем младшего лейтенанта Тракторенко и матери. Ему вменили меру досудебного наказания — домашний арест по обвинению в убийстве и похищении ребёнка. Как он узнал позже, в убийстве его обвиняла сама прокуратура, а в похищении — мать Антона. До суда он теперь не имел права выходить за пределы дома. "Променял одну тюрьму на другую", — думал Пятифанов, заходя в дом. Тем не менее, оказавшись в своей родной комнате, он ощутил приятный трепет. Мать суетливо убежала на кухню.
— Ты кого-то приводила, пока меня не было? — грозно спросил Рома, пристально осматриваясь. Он уловил слабый запах приторного мужского одеколона и алкоголя. За все время, что он лежал в больнице, она навестила сына всего один раз.
— Нет-нет, что ты, — пробормотала она. Рома вышел к ней на кухню и ахнул — такой грязной он её ещё не видел. Пустые бутылки лежали даже в шкафу с посудой и в раковине. На полу была разлита какая-то вонючая жидкость.
— Ты не могла даже прибраться перед моим приездом? — заскрипел зубами он.
— Я же не знала, что ты так скоро… Ромочка, иди к себе, я сейчас тебе суп подогрею. Я сейчас, сейчас тут все уберу…
Рома лёг на кровать и уставился в потолок. Ему снова стало пусто. Он накинул на плечи старый отцовский халат. За окном бушевала пурга, природа будто бы не хотела знать о приближении весны. С грустью Рома вспомнил, что у него скоро день рождения. С тех пор, как отец сел, все его дни рождения стали для матери просто лишним поводом выпить. Раньше, в детстве, когда еще были живы его бабка и дед, они отмечали всей семьей. Доставали из кладовки складной стол-тумбу и выносили его в зал, к дивану. Раскрывали его так, что он становился большим, застилали скатертью, заставляли его разными блюдами и закусками. Бабушка и дед всегда дарили ему один подарок на двоих. И часто это было какое-то вязаное изделие, носки или шарф. Папа, еще до отъезда в горячую зону, тоже дарил подарки… Однажды он преподнёс сыну санки, и ещё маленький Ромка катался на них с Бяшей всю зиму… Сейчас у Ромы осталась только мать. Которая, наверное, даже не вспомнит, что её сыну скоро семнадцать. А ведь этот день рождения обещал быть необычным — он еще ни разу не отмечал его под домашним арестом.
Интересно, каким будет его восемнадцатитилетие? На зоне? Пятифанова охватило одиночество так сильно, как никогда раньше. Он буквально ощущал себя на самом дне своей жизни.
В комнату вбежала мать и поставила ему на стол дымящуюся тарелку с супом и хлеб
— Тебе надо больше кушать, ты так исхудал… — в её голосе Рома с раздражением услышал нотки приближающихся беспричинных слёз. Он не без труда переместился к столу, машинально хватаясь за бок. Суп выглядел так, будто она сварила его неделю назад и забыла на плите.
— Что это за дерьмо? — спросил он.
— Тебе не нравится?.. Ну, ну хочешь, я в магазин схожу? Что купить тебе? — всхлипнула женщина. — Ох, папка твой узнает, что он скажет? Что будет-то а?.. Ой-ой-ой…
Рома стиснул в руках ложку.
— Купи мяса. Или пельменей на худой конец, — процедил он.
— Ладно, ладно, сейчас… — шмыгая носом, она убежала в прихожую.
— Смотри, водки не покупай, — рявкнул Рома до боли в животе и глухо закашлялся.
Когда мать вышла на улицу, Рома ещё раз понюхал суп. Запах напоминал ему разложившийся труп. Он взял горбушку хлеба и отправился на диван жевать её. Он с сожалением подумал, что теперь он вынужден влачить ещё более нищую жизнь, чем до этого. Деньги давно кончились, а из дома выйти было нельзя… Когда мать вернулась с пачкой пельменей, он устало поплёлся на кухню.
— Я сам сварю…
— Что ты, Ромочка, тебе же прописали постельный режим… — лицо матери было ужасно опухшим.
— Ага.
Когда, наконец, еда была готова, а посуда более-менее помыта, Рома ощутил, что совершенно не хочет есть. Он разглядывал белые комки теста, кружившиеся в бульоне, и ощущал тошноту и внезапно навалившуюся слабость. Вдруг в дверь постучали. Мать торопливо побежала открывать.
— Олеся Анатольевна, здравствуйте, — донёсся баритон лейтенанта Тихонова. Рома напрягся. Судя по шороху, мать суетливо помогала Константину повесить его пальто и шапку.
— Вот, вот, проходите, пожалуйста, — мать привела его на кухню, где сидел Рома с мрачным видом. — Ох, что же будет? Что же это такое…
Они встретились взглядом. Лейтенант, как обычно, выглядел устало. Казалось, с последней встречи его мешки под глазами стали больше. Тихонов уселся за кухонный стол напротив Ромы, в руках он держал какую-то объёмную папку. Мать убрала тарелку с нетронутыми пельменями в сторону и принялась заваривать чай.
Ну как ты, Роман? — спросил мужчина. Его взгляд устремился на Ромкино перебинтованное тело. Парень потуже закутался в халат.
— Нормально, — вяло ответил он.
— Нормально, — через силу усмехнулся Тихонов, — обещал же мне, что не наломаешь дров, а сам?..
Ромины глаза загорелись яростью.
— Вы наломали их гораздо раньше, — процедил он. Тихонов сверкнул глазами.
— Рома, веди себя вежливо! — мать коснулась плеча сына. — Уж простите его… товарищ лейтенант.
— Спасибо, Олеся Анатольевна…
— Зовите меня просто Олеся, — мать уселась к ним за стол. Её пальцы нервно теребили край прожжённого от сигаретного пепла халата.
— Ну что, Рома, рассказывай мне, как всё было по-твоему. Мне нужно записать показания всех свидетелей.
— А разве так важно, что я скажу? — Рома опустил глаза. — Какая разница?
— Это не тебе решать, что важно, а что нет, — Тихонов достал из портфеля планшет с бумагами и авторучку. — Когда ты попал в банду Гвоздрёва? — произнёс лейтенант огрубевшим голосом.
— Не был я ни в какой банде.
— Что тебе обещали за похищение Оли Петровой?
Рома сжался внутри, ощущая себя маленьким, нашкодившим котёнком. Жгучее, неприятное чувство под названием стыд охватило его шею и щёки.
— Ничего, — буркнул Рома
— Подними глаза, — властно приказал Тихонов.
Рома подчинился, снова встретившись со сверлящим насквозь взглядом.
— Я не буду отвечать, — дрогнувшим голосом ответил Рома.
— Деньги пообещали? Сколько?
— Миллион рублей, — Рома шумно выдохнул, наблюдая за реакцией старшего лейтенанта. Но Тихонов совсем не изменился в лице.
— Ага. И как развивались события дальше?
— Я… отвел её в гараж, тот, который в заброшках стоит. Гараж бати Димона, вот, — Роме было трудно говорить, и еще труднее слушать самого себя, но он продолжал. — Отвел ёе туда. А потом мы оттуда побежали в лес, Димон за нами, с дружками своими. Не знаю, как зовут их. Дошли мы до сарая того и там…
— Сколько раз ты ударил девочку?
— Ни разу, клянусь!
— Она пыталась вырваться? Просила, чтобы ты её отпустил, а тебе было все равно? — Тихонов аккуратным почерком заполнял бумаги.
— Пыталась, но я её не бил. Я хотел успокоить её, говорил, что ничего ей не будет.
— Что вы делали в гараже?
— Я дал ей бутерброд. А потом… Я уснул.
Тихонов удивлённо уставился на Рому.
— Уснул?
— Да, уснул. А когда проснулся, подумал, что нам нужно оттуда уходить. Я хотел отвести её домой.
— И вы вышли из гаража? — Тихонов отложил ручку в сторону, — Почему не повел её домой?
— Дима уже подъезжал. Он приехал раньше, чем говорил. Времени не было, и мы побежали в лес. Я хотел, думал, что мы спрячемся, что они нас не найдут, и тогда отведу её домой. Но провалился в этот овраг и…
— Кто ударил первым, ты или он?
— Он. Пырнул меня два раза. А я ему ответил.
— Ответил, так ответил. Сразу в шею, в сонную артерию. Знал ведь, куда ударить, Ромка.
Тихонов втянул ноздрями воздух, внимательно изучая Рому.
— Знаешь, что интересно, Рома? При обыске у Гвоздрёва дома нашли пейджер Матюхина, что-нибудь знаешь об этом?
У Ромы перехватило дыхание. Он собрал все силы в кулак, стараясь не выдать охвативших его эмоций. Он продал Гвоздрёву пейджер ещё до того, как Матюхин исчез.
— Не знаю…
Тихонов прищурился, пытаясь уловить повисшую в воздухе ложь.
— А ещё он встречался с Катей Смирновой, которая недавно пропала. Ты знал об этом?
Рома кивнул.
— Так её до сих пор не нашли?
— Нет. Мы думаем, это тот же маньяк, что убил Матюхина и второклассницу Женю.
— Но вы ведь не нашли их тела, ведь так?
Тихонов протёр уставшие глаза.
— А ты думаешь, они живые? — он снова взял в руки планшетку и ручку. — Кто может подтвердить то, что ты мне рассказал?
— Оля.
— Девочка, которую ты похитил? Ей всего одиннадцать лет. Кто ещё?
— Её брат, — неожиданно для себя вывалил Рома. — Ещё Норкин. Мой одноклассник.
— Норкин? — Тихонов устало фыркнул. — Не хочу тебя расстраивать, но с ним я уже разговаривал. А вот брат Оли — это интересно. Это ведь с ним ты был, когда тебя отправили в больницу?
— Да. Они меня нашли. И ещё Игорь Бяшев, мой друг.
— Бяшу я знаю, — согласился Тихонов. — По поводу Антона. Он рассказал мне, что это ты нашёл тот сарай в овраге, и там, по его словам, лежали вещи пропавших детей. Это так?
Рома едва не поперхнулся воздухом. Когда Антон успел настучать?
— Так… Вы были там?
— Мы его обыскали, там пусто. Тебе точно не показалось?
— Да нет же… Вон там, эта шапка валяется…
Рома устало поднялся и побрёл в прихожую. С верхней полки он достал шапку "Дизель" и отнес её Тихонову. Лейтенант хмуро осмотрел находку.
— Это серьёзная улика. Зачем ты скрывал это от меня?
— А что бы вы с ней делали?
— То есть, получается, ты хотел спрятаться в этом сарае? — Тихонов тяжело вздохнул и почесал голову. — Гвоздрёв имел какое-нибудь отношение к нему?
— Не думаю… — Рома вспомнил слова Димона об этом сарае. О том, что именно в нём банда произвела насилие над Норкиным. Но сарай не принадлежал ему, а стоял там, судя по всему, не один десяток лет.
— Тебе знаком этот человек? — Тихонов протянул Роме копию какого-то рисунка. Молодой человек в милицейской форме и с тонкими усиками. В памяти Ромы вспыхнул сомнительный лейтенант на остановке. — Петров говорит, что этот человек куда-то увел Катю, и с тех пор её больше никто не видел. Он представляется лейтенантом Громовым, но такого ни в какой базе не числится.
— Это… Антон его нарисовал?.. — Рома шокировано откинулся на стуле. — Чёрт, я видел его, тоже видел! На остановке, в конце января…
— Значит так, смотри, Рома. То, что я тебе сейчас скажу, — тайна, и должна остаться между нами, ты меня понял?
Рома недоверчиво кивнул.
— Делом пропавших детей заинтересовался административный центр. И это дело нужно поскорее закрыть. Мы с тобой знаем, что, скорее всего, Гвоздрёв не похищал их. Но начальство задумывается над тем, чтобы повесить это на него и дело закрыть… Так что, Рома, тебя вполне удачно могут оправдать, если ты согласишься дать такие показания. Позже с тобой свяжется хороший адвокат из районной прокуратуры. Он тебе поможет. И я помогу.
Рома покосился на фоторобот.
— Димон… Урод, но не маньяк.
— Я тоже так думаю. Но Рома. Если пропадет ещё один ребенок… Сюда подтянется Печорское СМИ… А там и до самой Республики может дойти. Это дело нужно будет закрыть и срочно.
— А если убийства продолжатся и после того, как вы повесите всё на Гвоздя?..
— Не продолжатся. Мы уже повсюду ищем этого ряженого лейтенанта. Он больше не сможет никого похитить, — Тихонов понизил голос. — Ты меня понимаешь? Тебя могут отмазать, Ромка. Если теорию, что ты защищал девочку от серийного маньяка в лесу, подтвердят в суде.
— Так вот зачем вы приехали… — усмехнулся Рома. — Что, премию вам за поимку выпишут, небось?
— Я просто хочу помочь тебе. Ты же читал, что писал твой отец в письме, — Рома вздрогнул. — Я обещал ему о тебе позаботиться. Только вот ты, почему-то, мне никогда не доверял.
Пятифанов молчал, кутаясь в халат. Ему стало тошно.
— Это всё?
Олеся шумно вздохнула, давясь слезами.
— Олеся Анатольевна, — обратился к ней Тихонов, и его голос моментально смягчился. — Мы уже заканчиваем. Скоро с вами свяжется адвокат и выстроит для вас стратегию защиты. Рому вполне могут оправдать. Правда для этого кое-что нужно…
— Что же? — затряслась Ромина мать.
— Чтобы мать Оли Петровой отозвала свое заявление о похищении.
Слова, вылетевшие из уст лейтенанта, прозвучали для Ромы как приговор. Он усмехнулся.
— У вас ещё будет немного времени, чтобы подумать, как это можно сделать. Но советую поговорить с ней уже сейчас. Если что, звоните мне.
Тихонов встал из-за стола и направился в прихожую. Натягивая на себя зимнее пальто, он продолжил:
— Ты помнишь, что тебе нельзя выходить из дома? Рома.
— Мне уже сказали, — огрызнулся Пятифанов. — А если просто выйти покурить?
— В окошко покуришь. А вообще, лучше бросай эту дурацкую привычку. Ты же парень неглупый, зачем вредишь здоровью, да ещё и деньги на это тратишь. Олеся Анатольевна, мне уже пора идти, спасибо вам за чай.
Мать Ромы испуганно уставилась на милиционера.
— Его ведь не посадят, правда? Он ведь защищался, а тот парень нападал. Это ведь превышение самообороны, вы же видите, он…
— Конечно, Олеся Анатольевна, — согласился Тихонов, надевая шапку. — Суд со всем разберётся. Поговорите с семьей Петровых и внимательно следите за сыном, ему нельзя покидать дом.
— Ох, неужели ему даже нельзя будет выйти в ларёк?
— Нельзя, — твёрдо отрезал Тихонов, — ни покурить, ни в ларёк — ничего. И с собакой погулять нельзя, да её у вас и нет. Всего хорошего.
Лейтенант поднял на прощание шапку и вышел за дверь. Мать Ромы обессиленно опустилась на табуретку и заплакала.
— Господи, за что мне это? Лешенька сидит, теперь ещё и сына родного посадят. За что, за какие такие грехи?.. — завывала она. — В чём я провинилась? Рома! Ты хочешь повторить судьбу своего отца?
Да уж. Сплошные разочарования. Жалко, что я не умер, — Рома показался в прихожей, скрестив руки.
— Что ты такое говоришь?! Ромочка…
Вдруг мать решительно встала и принялась натягивать куртку прямо поверх халата.
— Ты куда это?
— Как куда? Я буду просить этих ваших… Петровых. Я расскажу им, что ты не виноват
Рома с усилием перегородил рукой ей дорогу.
— Рехнулась? Она ни за что в жизни не отзовёт его. Там слишком много свидетелей. Антон всё знает, Оля… Они просто убьют тебя, если ты туда сунешься.
— Нет, они мне поверят. Ты никого не крал, не убивал… Мы поговорим чисто по-женски, вот. Ладно, всё, иди, не мешай мне.
Рома оторопело отошел в сторону.
— Мама, я её ребенка чуть не сдал бандосам. Ты не понимаешь?
— Но не сдал же, — впервые на лице матери читалась какая-то решимость, — доверься мне, сынок… — Олеся вышла прямо в метель, растворившись в ней без следа.
Закрыв за ней дверь, Рома устало вернулся к себе в комнату. Его падение, начавшееся еще со школьной перемены, во время которой его поцеловал Антон, всё набирало обороты. Иногда казалось, что хуже быть уже не может. Но пропасть оказалась бездонной, и каждый новый день открывал для него доселе неизведанные глубины.
***
Вечером Антон и Оля сидели перед телевизором, сжимая в руках прямоугольные джойстики от "Денди". Недавно Оля нашла на картридже "100 игр для Денди" игрушку под названием "Battletoads" и теперь не могла оторваться от голубого экрана. Зелёные мускулистые лягушки скакали по экрану, проходя уровень за уровнем.
— Тоша! Ты даже не стараешься, — взвизгнула Оля, когда управляемая Антоном лягушка провалилась в пропасть. — Мы так никогда не дойдём до босса!
— Я стараюсь, — ответил Антон, — Просто у меня немного голова болит.
— Старайся лучше! Я хочу пройти эту игру до того, как тебе снова придётся ходить в школу.
Антон вздохнул. Прошло почти три недели с тех пор, как он ушёл на больничный. За это время произошло столько событий, что школа казалась ему чем-то далёким и нереальным.
— Я думаю, я пойду в школу на следующей неделе. А может, больше никогда не пойду. Мама просила перевести меня на домашнее обучение, как и тебя.
— А я бы хотела пойти в школу, дома скучно.
Дверной звонок прозвенел громом среди ясного неба, возвещая о прибытии неизвестного гостя. Антон вздрогнул, подумав об отце. Борис не выходил на связь с тех пор, как отправился на машине в Питер. Прошло несколько дней, он уже должен был забрать деньги и, как минимум, оповестить семью о дальнейших планах. Но он не звонил.
— Кто это, Тоша? — испуганно спросила Оля.
— Не знаю, пойду посмотрю.
Антон вышел в прихожую, наперерез ему из своей комнаты двигалась Карина.
— Опять твои друзья пришли? — она недовольно проворчала и открыла дверь.
На пороге стояла замученного вида женщина. На вид ей было около сорока лет, ближе к пятидесяти. Худая, одетая в засаленное пальто и платок из собачьей шерсти. Она сразу же кинулась к Карине, заламывая руки.
— Пощадите! — воскликнула незнакомка. — Пощадите, Христа ради.
— Вы кто такая? — возмущённо ответила Карина. — Что вам нужно?
Незнакомка подняла опухшие глаза и ответила более сдержанно.
— Меня Олеся зовут. Олеся Пятифанова. Я мать Ромки и пришла просить вас…
— Ромки!? — закричала Карина не своим голосом, от которого у Антона выступили мурашки. — Этого урода?
— Послушайте, всё не так, как вы думаете…
— Хорошего сына ты воспитала, — Карина, казалось, забыла, что позади неё стоит Антон. — Он мою дочь чуть не убил! И сына моего избил! А ты, паскуда, зачем пришла?
— Я… — пролепетала мать Ромы, — Прошу у вас прощения! Очень прошу! Рома хороший мальчик, просто запутался. Связался с дурной компанией.
— Да он сам и есть дурная компания. — Карина попыталась захлопнуть дверь, но Олеся уже заняла дверной проём. — Уходи отсюда, пока я милицию не вызвала!
— Пожалуйста, послушайте меня, — всхлипнула Олеся. — Да, он виноват, очень виноват. Но он раскаивается. Очень сильно. Он просит прощения у всей вашей семьи. Он днями не спит, кушать не может! О вине своей думает.
— Пускай в тюрьме подумает. Там ему самое место.
— Не надо в тюрьму, — закричала Олеся. — Пожалуйста, не надо. Давайте поговорим, пожалуйста.
— О чём говорить с тобой? Паскуда, — Карина презрительно фыркнула. — Мне говорили, что муж у тебя сидит. Сейчас и сын сядет. Не семейка, а вертеп уродов!
— Вы не понимаете, — Олеся попыталась обнять Карину за плечи, но та грубо оттолкнула её руки. — Тот парень, которого убил мой сын, — маньяк! Он детей похищал! У следствия доказательства есть. А Ромка, он же с вашим сыном сдружился сначала. А знаете, как у мальчиков иногда отношения складываются плохо. Вот и дрались они. А дочку вашу он совсем не хотел красть!
Глаза Карины налились кровью.
— Ты, сука, рассказывать мне будешь? Я все знаю и так. Всю правду я знаю. А если тот урод был маньяком, то, значит, твой сын ещё хуже. Он ему прислуживал!
Антон заметил Олю, её побледневшее лицо высунулось из комнаты.
—Убирайся отсюда, мымра, — закричала Карина.
Антон подошёл к сестре и приобнял ее за плечи. Олю трясло от страха.
— Пойдем отсюда, — шепнул он ей на ухо, но Оля отрицательно мотнула головой.
— Если вы заберёте заявление, я вам всё отдам, всё, что хотите. Вам-то ничего не будет, а он сядет. Вы же знаете, какие у нас тюрьмы. Там не место исправления, а школа новых преступлений. Вы из человека монстра сделаете!
— Ты уже монстра сделала. Воспитала урода!
—Он не урод! — закричала Оля.
Карина удивлённо обернулась и только сейчас заметила наблюдающих за этой грязной сценой детей. Растерянным взглядом она прошлась по дочери, затем, нахмурившись, обратилась к Антону.
— Уведи её наверх, быстрее.
Антон потянул Олю за плечи, но та упёрлась, не желая идти.
— Вот видите, что даже девочка говорит… — прошептала Олеся.
Звонкая пощечина, которую влепила ей Карина, заставила её замолкнуть. За первой пощечиной последовала вторая. Карина вытолкнула Ромину мать на улицу и шумно захлопнула дверь. Сквозь тонкие деревянные стены доносилось рыдание отчаявшейся Олеси. Антону стало страшно, Оля нервно тряслась в его руках, а прямо на него надвигалась разгневанная мать.
— Он не урод, — ещё раз закричала Оля.
Карина подхватила её на руки и понесла брыкающуюся девочку наверх по лестнице.