Затворник
Антон лежал в своей постели, заткнув уши наушниками. В плеере стоял диск с музыкой группы «Кино». Иногда сквозь песню доносились Олины рыдания. Его младшая сестра впала в какую-то необъяснимую истерику после прихода Роминой матери. «Тюрьма — это не место исправлений, а школа новых преступлений. Вы из человека монстра сделаете», — эхом звучал в голове отчаянный крик женщины.
Справедливо ли сажать в тюрьму за убийство ублюдка? Рома, конечно, заслуживал наказания за все свои поступки. Но закон всегда должен быть справедлив и учитывать обстоятельства. Мир был полон жестокости и несправедливости, и Антону не хотелось, чтобы в этот океан ненависти попала ещё одна капля. Возможно, когда отец выйдет на связь, они, наконец, вернутся в Москву и забудут этот посёлок как страшный сон. А Рома не просто останется здесь, в этом медвежьем углу, после срока он даже не сможет найти работу или пойти в армию. Стоило ли ломать эту и без того жалкую жизнь?
Антон спустил наушники и выключил плеер. К нему внезапно пришло осознание, что сейчас всё зависит от него. Он пробрался к комнате сестры, из которой все ещё слышались завывания. Рядом с Олей сидела мать, безуспешно пытаясь её успокоить.
Антон набрал в грудь побольше воздуха и сказал как можно твёрже:
— Мам, я тут подумал. Я не хочу, чтобы его покалеченная жизнь была на нашей совести
Мать непонимающе обернулась на него.
Антон ощущал себя пусто и одиноко.
— И ты туда же?! Ты?! Он же бил тебя! А ты скрывал! Всё это время. Если бы не Саша, я бы даже не узнала!
— Рома не урод! Не преступник! — завопила Оля, заливаясь слезами
— Он спас меня! Почему ты меня не слушаешь? Мне же лучше известно! Мне, а не Саше!
— Оля, прекрати, живо! — Карина встряхнула дочь. — Что ты снова заладила?!
Антон не мог выносить скандалов. От слёз и криков хотелось закрыть уши руками и уйти. Но пересилив себя, он подошёл ближе и обнял мать за плечи.
— Мама, послушай… Мы же всё равно уедем отсюда. Когда-нибудь. Зачем тебе ломать кому-то жизнь?
— Это он сломал нам жизнь! Он! — воскликнула мать. — И я не спущу ему это с рук. Вы просто глупые дети, ничего не понимаете. Из таких, как он, вырастают бандиты, а потом такие бандиты сами знаете, что делают. Такие, как он, преследуют вашего отца! Их нужно сажать, пока они ещё щенки.
— Но разве папа не первый украл у них деньги? — тихо спросил Антон.
Карина захлопала ресницами, уставившись на сына. В голубых глазах плескалось разочарование.
— Вы вообще на чьей стороне, дети?..
Внезапно Оля вскочила с кровати, вытирая слёзы.
— Если ты не заберёшь заявление, я просто уйду из дома! Просто уйду и замёрзну насмерть!
— Оля, почему?.. — дрогнувшим голосом произнесла Карина. — Зачем тебе сбегать из дома, милая?
— Потому что я не хочу, чтобы Рома сел, — всхлипнула девочка. — Это нечестно! Он не сделал ничего плохого.
— А ты не думаешь, как мне было больно, когда я не могла найти тебя? Когда я думала, что тебя мог похитить маньяк? — севшим голосом произнесла мать.
— Но Рома наоборот меня спас! Почему ты меня не слышишь? Если его посадят из-за тебя, то я уйду и замёрзну насмерть. Уйду, пока ты будешь спать. Ты и не заметишь.
Антон пошатнулся и опёрся об стену. Его тело внезапно стало ватным и слабым, ноги подкосились.
— Что ты сказала? — выдавила мать.
— Что нужно, то и сказала. Я не шучу!
Где-то за окном завывала вьюга, она не имела ни жалости, ни сострадания. Антон ощущал себя осенним листком, изо всех сил цепляющимся за голую, обледенелую ветку. Только бы не упасть...
***
Рома лежал на кровати, скучающе разглядывая рисунок на настенном ковре. Рядом, на тумбочке, стояла тарелка с уже остывшей гречневой кашей. Вернувшись из больницы, он ждал, что будет есть как не в себя домашнюю нормальную пищу, но аппетит так и не вернулся. Вчера мать пришла от Петровых заплаканная, отказалась рассказывать, что произошло, только повторяла: "На всё воля божья". Рома догадывался, что ей ответили Петровы. По-другому и быть не могло, конечно же. В запотевшее окно прилетел снежок. Рома нехотя поднялся с кровати и выглянул на улицу. На душе как-то сразу стало спокойнее — за окном стоял Бяша и радостно махал ему рукой.
Рома вихрем добежал до двери и впустил в дом морозный воздух.
— Чего стоишь, как не родной, заходи, — радостно крикнул он буряту.
Бяша подбежал к порогу и протянул красную от мороза руку.
— Здарова! Вишь, на, метель утихла. Погода — ништяк. Щас бы погулять!
— Тебе бы все погулять. Давай, заваливайся.
Рома заметил соблазнительную пластиковую бутылку, торчащую из-под пуховика бурята.
— Это я с гостинцем, нах, ещё чипсоны вот взял.
— Нормально, чётко, — улыбнулся Рома, — щас посидим перед телеком.
Бяша скинул куртку, оставшись в новеньком вязанном свитере с оленями.
— Ничесе, — заметил Рома. — Да ты модник теперь.
— Бабка купила, с оленями, нах, а я ей говорю, чё с оленями? Я чё, олень, а она говорит, а с чем тебе? А я говорю, ну с тигром каким-нибудь.
— Да ничё такой свитер. Мне нравится.
Друзья присели на диван, разложив на столе чипсы и пиво. Рома включил телевизор, по первому каналу шёл сериал "Улицы разбитых фонарей". Пятифанов разлил пенное по стаканам и высыпал чипсы на тарелку.
— Скучно тебе, наверное, здесь? — спросил Бяша.
— Ну, уж точно не Диснейленд. Смотри, Дукалис живой! А я думал, в прошлой серии его убили.
— Его не убили, а ранили, нах. Ларин его в больнице навещал же.
— Ой, ну и муть. Хоть кого-нибудь убили бы — была бы драма. А так, всё время их только ранят.
— Точно, без убийств никак, — Бяша отхлебнул пива и растянулся на диване. — А маман твоя не дома?
— На работе она.
— Переживает, наверное. Ко мне вот Тихонов приходил, нах.
Рома медленно отхлебнул пиво и повернулся к Бяше. Бурят избегал смотреть ему в глаза.
— И что?
— Ну а что, чё. Спрашивал, про всё это. Что я знаю, что не знаю. А я чё? Думаешь, я мусорнулся? — затараторил Бяша. — Да я никогда! А Дыркин — сука. Сразу все мутки размусолил, вынес, нах, из избы. Этот мент меня спрашивает, мол, в курсе, чё как? Про замес твой с Гвоздём, про то, что ты бабос собирал. Ну, я ему и сказал, мол, гонево это всё. Фуфлыжников слушать не надо. Дыркина слушать — себя не уважать. Я ему сказал, что ты Олю защитить хотел, что Гвоздь тебе сказал её украсть, а ты ему: пошёл нах! И он тогда сам решил. А ты спас, нах.
— Ой, Бяша, — Рома устало схватился за голову, отложив в сторону пиво. — Ну ты и придумал.
— А чё мне надо было сказать-то?
— Я ему уже всё рассказал. Как было.
— Чё, реально, прям всю мазу изложил?
— Ага.
Бяша замолчал, уставившись в телевизор. Рома потянулся в карман за сигаретами. Сериал прервался рекламой. Двое гуманоидов смаковали бутерброды с плавленным сыром. Старший выл от вкуса, младший спрашивал, отчего такой дивный вкус. "Сыр Хохланд — настоящая фантастика".
— Война миров, ээх, — вздохнул Бяша. — Ты в инопланетян веришь, Ромыч?
— Не-а. Хотя, хер знает, может, они и существуют.
— Я по телеку видел, америкосы на Луне зайца нашли!
— Гонишь, америкосы вообще на Луну не летали. Это всё в Голливуде снято.
— А я тебе говорю, нашли зайца, — убеждённо продолжил Бяша. — А если зайца нашли, то и волка найдут. А там и кабана, а там и гумоноида, нах.
— Ой бля, — Рома закинул руки за голову, сложив пальцы в замок. — Что ты несёшь…
Друзья утихли, уставившись в телевизор.
— Так тебя посадят? — неловко нарушил молчание Бяша.
— Походу. Мусора хотят всю гниль на Димона скинуть. У него дома пейджер Матюхина нашли.
— Тот самый пейджер? — вздрогнул Бяша.
— Гонишь, америкосы вообще на Луну не летали. Это всё в Голливуде снято.
— Ага, тот самый. Ещё он с Катюхой же мутил. Короче, убьют всех зайцев одним махом.
— Типа он сопляка того грохнул? И Катюху? Это ж бред, нах!
— Бред, ага. Ну, а что с этих козлов взять? Только взятки брать могут, уроды.
Бяша аппетитно захрустел чипсами и налил себе вторую кружку. Пиво оказалось тёмным, почти без запаха алкоголя.
— Россия, нах, страна коррупции, — Бяша хитро посмотрел на Рому. — Люди миллионами воруют и не садятся. А тут тебя посадить хотят. Были бы бабки, можно было бы откупиться.
— Были бы бабки, — вздохнул Рома.
— Знаешь Федю Касаткина из одиннадцатого класса? — после небольшой паузы вдруг сказал Бяша, растягивая рот в хитрой ухмылке
— Ну, знаю. Кучерявый такой, худой. В прошлом году с него бабки тряс на общак, а он давать не хотел, — Рома усмехнулся, отхлебывая пиво. — Я ему сказал, что Гвоздрёв приедет, так он от страха чуть не обосрался.
— Ну, а кто б не обосрался, нах, — согласился Бяша.
Вспомнив Гвоздрёва, Рома нервно заёрзал на диване. С той ночи в больнице он ему ни разу не снился. Но время от времени холодное синеющее лицо мелькало у него перед глазами.
— Федя этот, Мохнаткин, делюгу некислую мутит, — улыбнулся Бяша. — Миллионами ворочает.
Рома подавился третьей кружкой пива.
— Этот лох?!
— Лох не лох, а слушок я слышал. Есть у нас в краю компания, нефтью торгует, знаешь? Так вот, эти комерсы, ясен хер, налоги платить не хотят, а потому бабос напрямую заносят крыше из налоговиков. Так им выгоднее получается. Плюс торговать можно в чёрную, без контрактов, с кем хочешь. Со всякими уродами из Африки, например.
— Ой, муть какая-то, — от выпитого пива у Ромы слегка закружилась голова. — Давно я не бахал пивка, ёмае, с трёх стаканов уносит.
— Ослаб ты, после больнички-то, — хихикнул Бяша, доставая из кармана ещё одну небольшую бутылку с кроваво-красным вином. — Надо градус повысить, нах.
— Не понимаю, как этот Федя-Педя связан с тем, что ты говоришь.
— А я тебе говорю, — продолжил Бяша, разливая вино. — Что коррупция у нас дело наказуемое. Сечёшь? И под это дело схемы придумывают, замуты хитрые, ну или не очень. Лавэшку отмывают. Регистрируют на фуфелов ИП-шки и через липовые счета обналичивают переводы из заграницы. Фуфелу отстегивают крошки, чтоб не шуршал, а сами сливки слизывают.
— И Федя этот — фуфел? — догадался Рома.
— Он самый. Восемнадцать ему есть? Есть. ИП-шку открыть может. А если из Москвы эту тему прохавают, то возьмут этого клоуна за жабры, а он и сдать никого не сможет, потому что фуфел.
— Умно, — согласился Рома. — Вот уроды они. На эти бабки можно больницы строить, дедам раздать, а то подыхают все с голоду…
— Дедам раздать? — удивился Бяша. — Да дедам этим помирать скоро. А больницы, ну, это да, важно. Но суть не в этом. Суть в том, что этот Федя Касаткин-Мохнаткин обналичивает лавандос в одном и том же банке, в райцентре. Бабос в сумке относит на съёмную хату, получает свою тыщу рублей и гуляет.
— И что ты думаешь? — от вина Рому развезло. Звуки и изображение в телевизоре слились в большую синюю кучу. Голова кружилась, то и дело падая на грудь.
— Если тебя, нах, садить надумают. То бабос нужен. Нельзя в тюрьму, — Бяша пьяно махнул головой, закидывая чипсы в рот. — Нельзя! Бабос нужен поэтому. Прессанём этого урода, бабос заберём. Он и пикнуть не сможет. А так, откупиться попытаемся. Или возьмём тебе тачилу, нах, и уедешь отсюда, на дно заляжешь.
— В бега типа? Ну ты даёшь, Бяха, — Рома выключил надоевший телевизор и грустно уставился на опустевшие стаканы и тарелку с остатками чипсов. — Мне из дома выходить нельзя, мне уголовка светит, а ты новую муть предлагаешь.
— А кто скажет, что ты вышел из дома?
— Хер знает, кто-нибудь. В посёлке нашем одни крысы, стуканут по-любому. Да и не могу я уже, устал. Хватит бегать, от судьбы не убежишь.
— Да какая судьба?! — возмутился Бяша. — За то, что ты мир от урода этого избавил, тебе срок впаяют? Ну, а девчонку эту, ты ж её и пальцем не тронул. Напугал, да. Косяк, но не тюрьма же за это! Это ж херота какая-то. Сколько говна этот урод сделал, Гвоздь этот. И ничего, всем насрать. А тут суд, там где ссут, развернули. Ссут в уши всем. Все в школе шуршат, мусолят, уроды.
Бяша тяжело дышал, запыхавшись от своей гневной речи. Роме стало его жаль. Он буквально физически чувствовал ту боль, которую испытывал его лучший друг. Самого себя ему было уже не жалко, никогда не было жалко.
— Жизнь — говно, — задумчиво бросил в пустоту Пятифанов. — Несправедливое, нечестное, но очень логичное. Помнишь, как Тоха сказал, ещё тогда. Мне самое место в тюрьме. Я тоже так думал, в глубине души, всё я прекрасно понимал. Жизнь моя — куча из навоза, ковыряться в ней не хочется. Пускай суд ковыряется и выносит решение.
— Ромыч, — голос Бяши дрогнул, — ты сдаешься? Ты ж, бля, никогда не сдавался. Ты ж кореш мой! С первого класса! Мы ж с тобой всегда вместе, братаны, а теперь… Говно.
Рома дёрнулся, чувствуя подступающий к горлу комок.
— Бяша, бля. Ты мой лучший друг, внатуре.
Голова кружилась от выпитого вина. Рома с сожалением подумал, что сейчас расплачется. Он никогда не плакал перед кем-то. Он вообще редко плакал. Рома обхватил Бяшу за плечо, и бурят поддался ему навстречу.
— Дерьмище это всё, полное говнище, — прошептал Бяша.
Друзья крепко обнялись, сидя на диване. Рома чувствовал, как его глаза становятся влажными от слёз.
***
Когда солнце село и комната погрузилась во мрак, Рома снова остался один. Оказалось, что не иметь возможности выйти на улицу — это не так уж и просто. Каково же тогда жилось его отцу — видеть белый свет только сквозь прутья решётки и колючую проволоку? И каково же будет самому Ромке? Отгоняя терзающие мысли, от которых становилось тяжело дышать, Рома подошёл к двери и слегка приоткрыл её. Он высунул нос в щель и с наслаждением вдохнул свежий морозный воздух. Конечно, вряд ли бы его кто-то мог увидеть, даже если бы он сейчас пробежал голым вокруг дома. Алкоголь уже давно выветрился, оставляя после себя лишь тошнотворное ощущение в желудке.
После Бяши к Роме заходил обещанный адвокат. Молодой парень, недавно окончивший ВУЗ, работал на государство. Несмотря на возраст и скромное количество судебной практики, парень казался умным. Он рассказал Роме, какой должна быть версия событий для того, чтобы его оправдали. В этой версии Рома не крал Олю. Он шёл по лесу и увидел, как Олю утаскивает маньяк Гвоздрёв, и героически её спас. Конечно же, Петровы такое не подтвердят, но адвокат настаивал, что нужно гнуть эту линию.
Рома достал из кармана сигареты и закурил, стоя на крыльце. Сквозь сизый вечерний сумрак он высмотрел приближающегося к его дому человека. Это была не мать — не её походка и рост. Пятифанов прищурил глаза. Он узнавал пуховик и шапку, закрывающую чёрные патлы. Это был Антон. Рома молча выжидал, теряясь в догадках, что могло заставить Петрова посетить его жилище. Неумолимой поступью Антон приближался, опустив голову вниз. "Может, он грохнуть меня решил?" — мелькнула шальная мысль в голове Пятифанова. Петров и правда передвигался как-то напряжённо, будто сжимал что-то в карманах пуховика. Рома быстро сделал пару затяжек и отбросил недокуренную сигарету в сторону.
— Зачем пришёл? — окликнул он Антона, когда тот подошёл к калитке.
— Поговорить надо, — буркнул Петров.
Рома настежь открыл дверь, запуская вьюжный ветер и нежданного гостя. Антон зашёл и принялся неторопливо раздеваться.
— Что так темно у тебя? — спросил Петров, оглядываясь.
— Ну так. Электричество экономлю, — Рома почувствовал себя дураком.
— Понятно, — бросил Антон, осторожно продвигаясь вглубь квартиры. Он дошёл до гостиной. Комнату освещал тусклый свет с экрана телевизора, по которому шло какое-то комедийное шоу. Рома оставлял его включенным по вечерам каждый раз, когда оставался один, но никогда не слушал. Тихий шум голосов и музыка, наполнявшие квартиру, заглушали чувство внутренней пустоты. Антон осел на диване, где ещё недавно сидел Бяша. На столе перед телевизором стояла недопитая бутылка вина.
— Будешь чё-нить? — спросил Рома.
Антон пожал плечами.
— Ну, можно.
Рома двинулся на кухню и открыл холодильник. Он достал залежавшийся сыр "Российский". Взгляд упал на лоток с яйцами — внезапно захотелось съесть простую яичницу. Пятифанов вернулся в гостиную с сырной нарезкой. Он посмотрел на Антона. Парень сидел, закинув ногу на ногу, и внимательно вглядывался в экран, изображение на котором часто смеялось помехами.
— Ты один тут, что ли? — спросил Петров, поворачиваясь к Роме.
Пятифанов налил им по стакану вина, поставил тарелку с сыром, а сам сел на другой конец дивана.
— Ага.
Краем глаза он заметил, с каким недоверием Петров покосился на свой стакан. Антон медленно сделал один глоток и сморщился.
— Я смотрю, ты уже нормально себя чувствуешь, — Антон поставил стакан на место, — раз пьёшь такое...
— Бяша приходил, приносил... Мне вообще нельзя из дома выходить. Я на домашнем аресте, — ответил Рома. Он ощутил на себе пристальный взгляд.
— Твоя мама вчера приходила к нам, — собравшись с мыслями, произнёс Антон
Пятифанов шумно выдохнул и хрустнул затекшей шеей.
— Да? И что говорила, — Рома непринужденно закинул в рот кусочек сыра и запил его вином. Его волнение выдавала лишь нервно подёргивающаяся нога
— Чтобы моя мать забрала заявление из ментовки, если вкратце, — Антон цокнул языком, подбирая слова, — и, я, короче, подумал, я тоже считаю, что его нужно забрать, — отчеканил он и снова отхлебнул вяжущей алой жидкости.
— Почему... Ты так считаешь? Разве я не заслуживаю, наконец, сесть в тюрьму? — непонимающе спросил Рома.
Антон раздражённо пожал плечами.
— Я не знаю, чего ты заслуживаешь. Просто я решил так, и всё.
Рома почувствовал, как его сердце стало биться чаще, разгоняя по венам горячую кровь.
— А твоя мама... Разве согласилась?
— Нет, конечно, — на секунду сердце рухнуло, — но она его забрала. Это я, в общем-то, и пришёл сказать.
Антон задумчиво крутил вино в стакане перед своим лицом
— Забрала его? — не веря, прошептал Рома. Антон кивнул, не желая раскрывать подробности.
— Я теперь должник твой... — Рома поднял на Антона глаза. — Что ты за это хочешь?
— Ничего мне не надо, — Петров отвернулся, вновь изучая глазами телевизор. Звук стал в разы громче, показывая рекламу чупа-чупса с Евгением Плющенко. Мужчина с аппетитом облизывали леденец и пел песню "Что сосут чемпионы?" — Просто не подходи больше к Оле.
— Не буду, — кивнул Рома. — Я ведь ничего такого не хотел. Я просто…
Неожиданная новость заставила его испытать странное, давно забытое чувство щенячьей благодарности. Собравшись с силами, он подавил нахлынувшие эмоции.
— Ко мне недавно адвокат приходил. Он придумал, короче, историю, по которой меня оправдать могут. Нужно, чтобы все свидетели её подтвердили, — Рома снова сделал глоток, зажевав его сыром. — Ты, Бяша, Дыркин...
— И что нужно будет сказать? — бесстрастно спросил Антон, откидываясь на диване.
— Что Димон — это маньяк, и он похитил Олю, — Рома говорил с трудом, — а я гулял по лесу и её, типа... Спас от него.
Между ними воцарилась гнетущая тишина. Казалось, Антон сейчас просто встанет и выйдет. Но он продолжал пялиться в телек.
— Саню тогда надо предупредить. Но не знаю, согласится ли он. Он уже все растрындел ментам, — после небольшой паузы сказал Антон.
У Ромы с плеч словно свалился огромный камень.
— Да разве Дыркин — проблема? Самое главное, что твою мать удалось уговорить...
Антон усмехнулся.
— Для тебя в твоём положении кто угодно — проблема. Ты сейчас уже ничего ему не сделаешь.
— Может тогда... Ты с ним поговоришь? — предложил Рома. — Вы же с ним кореша.
Антон допил вино в стакане и потянулся к бутылке. Отхлебнув из горла, он ответил:
— Придётся, видимо.
Рома уставился в телевизор, пытаясь разглядеть в нем то, что видел Антон
— Почему ты... помогаешь мне?
Антон пожал плечами.
— Мне не нравится ментовской беспредел так же, как и тебе. Гвоздрёв давно должен был гнить за решеткой за то, что сделал с Сашей, но они ничего не сделали. А теперь они хотят тебя засадить, а пропавших детей повесить на него. А реальный преступник останется на свободе.
Антон запил горячие слова. Красная капля медленно скатилась по его подбородку. Рому разрывало изнутри какими-то непонятными чувствами.
— Бля... Всё так. Мы же видели его с тобой. Маньяка. Я его на остановке видел... Я тогда сразу подумал, что этот тип странный. И сарай его мы видели. А всем как будто бы насрать.
Антон решительно кивнул.
— Он психопат в милицейской форме. Один чёрт знает, что он сделал со всеми ними... А всем насрать, получается
— Всем насрать, — кивнул Рома, — и на всё, что делал Димон, глаза закрывали, Тихонов его боялся. Теперь ты понимаешь... почему я не хотел идти в ментовку.
— Я думал, что если приду и расскажу все, нарисую даже им портрет этого... То офигеть как помогу делу. Может, даже, спасу кого-нибудь. А оно вон как...
Рома перехватил бутылку вина, которую Антон, наконец, выпустил из рук, и сделал два больших глотка.
— Пидоры они конченные.
Антон шумно вздохнул.
— Да...
Рома взял пульт и переключил надоевшую рекламу. Случайно попал на фильм "Форсаж".
— Ты вернулся в школку? — между делом спросил он.
— Не. Я вообще думал, что мы скоро вернёмся в Москву.
— Думал?
— Ага. Только что-то батя не звонит
Рома медленно перевел взгляд на Антона
— А куда он рванул-то?
— По делам, — сухо ответил Антон. Рома заметил, что ему неприятно говорить об этом, будто что-то грызло его изнутри.
— Ну ладно, не мое собачье дело — хмыкнул Рома. — Он у тебя здоровенный лось, что с ним может произойти? Такого кто тронуть рискнёт?
— А твой отец — тоже здоровый лось? — внезапно спросил Антон.
— Не-а, он у меня метр с кепкой. И худой к тому же, болел в детстве часто. А ничего вот, войну прошёл. И в тюрьме, — Рома помедлил, — и там выживет.
Антон вздохнул, грустно поглядывая на опустевший стакан.
— А чего он у тебя такой?
— Да хрен знает. Жрал мало, наверное, — Рома поковырялся в памяти, выискивая выцветающий портрет отца. — Я в деда пошёл. По мамкиной линии.
— А у меня вот генетический сбой. И у Оли тоже, оттого и волосы такие, и глаза. У тебя из еды только сыр, что ли?
Рома обратил внимание, что Антон стал говорить медленнее, чем сначала. Про себя он усмехнулся, во — городского разносит со стакана.
— Да? А мы вот с Бяшей по-другому думали. Яйца будешь? — спросил Рома. — С сосиской.
— Мохнатой сосиской? — саркастично пошутил Антон.
— Да не, — Рома машинально протянул руку к затылку и тут же выругался у себя в голове. — Подловил
Рома потянулся за почти пустой бутылкой и на секунду их пальцы соприкоснулись. Он сделал последний глоток, опустошив её.
— Чёт я сегодня целый день пью, Тоха... — вздохнул Пятифанов. — Теперь я понимаю, почему некоторые пьют, не просыхая. Жизнь у них скучная. А скука — верный путь к рецидиву.
— Иногда у них жизнь не скучная. А жестокая, — заключил Антон.
Рома поднялся с дивана, разминая затёкшее тело. В голове крутилось навязчивое желание принять ванну, и он никак не мог от него избавиться. Он пошёл на кухню и достал из холодильника яйца, одним движением ножа он разбил их на сковороду с разогревающимся маслом.
— Сосисок нету, — крикнул он Антону, оставшемуся на диване. — Только мохнатая. Но ты ж её не будешь?
— Иди в жопу, — прилетел ответ из комнаты.
Пол сзади скрипнул, Антон, покачиваясь, завалился на кухню. Чёрные волосы растрепались по всему лицу. Серые глаза рассеянно изучали внутреннюю обстановку. Внешний вид Петрова напомнил Роме о том, что случилось здесь в прошлый раз, когда они оказались вместе. Бяша не стал принимать участия в экзекуции. Если бы он остался, всё могло бы выйти по-другому, но он ушёл, и Рома перестал себя сдерживать.
— А что ты тут ешь, если у тебя только яйца? — спросил Антон, заметив на себе пристальный взгляд. — Сидишь на белковой диете?
Рома отвернулся и заглянул в дымящуюся сковородку. Белок уже свернулся, а желток все ещё оставался жидким. Именно так он и любил. Рома ловко посыпал яичницу солью и разложил две порции по тарелкам.
— Ох, — выдохнул Антон, — ну и пойло. Сколько нужно пить, чтобы вытараборать, блять, выработатартать, блять…
— Выработать, — поправил его Рома, — бутылку? Ну, мне нужно минимум полторы.
— Толерантность, — Антон поднял указательный палец к голове. — Вот слово. Сколько ты пьёшь уже, Рома?
— Ну, первый раз набухался я лет в двенадцать, — ответил он, уплетая яичницу с хлебом. — А ты?
— А я? — Антон подхватил вилкой жидкий желток и отправил себе в рот. — Не знаю, но это было ещё до этого посёлка.
— А у тебя баба в Москве была? — неожиданно спросил Рома.
— Ты уже спрашивал, вроде, — усмехнулся Антон. — Ты забыл?
— А, ну да, — вспомнил Рома. — Точняк. Просто странно это.
— Что странного-то?
— Ну, ты такой, красивый. Ну, бабы таких любят.
Антон подавился яичницей. Желтая жижа потекла у него из носа, и он закашлялся.
— Давай помогу, — Рома встал со стула и подошёл к Антону сзади. — На нах! — он хлопнул по спине, несильно, чтобы помочь Петрову прокашляться
— Ох, — пробубнел Антон отдышавшись. — Не в то горло пошла. Что ты сказал там?
— Сказал, что ты красивый, и бабы таких любят, — повторил Рома, нахмурившись. — А ты чё? Не согласен?
— Скажи, Рома, — Антон облизнул губы и внезапно заулыбался. — А Дыркин — красивый?
— Ты чё, нах, за гомика меня держишь? — огрызнулся Рома. — Я говорю, что ты красивый, потому что Полинка так сказала мне. Ну, и другие бабы. Все бабы говорили, что ты, — поймав себя на глупости своих оправданий, Рома снова схватился рукой за затылок. — Бля, да что такое? Чё я тебе вообще объяснять буду.
— Ха-ха, — посмеялся Антон. — Видел бы ты свое лицо. Как будто тюлень на берегу без мамки.
— Да иди ты в жопу, — Рома быстро доел оставшуюся яичницу и запил её серебрянной водой из банки.
— Мне вот мыться запретили после операции. Я, наверное, воняю, как бомжара
— Ну, запашок имеется, — Антон принюхался. — А сколько времени прошло с операции?
Рома попытался прикинуть в уме, но цифры не сходились, расплываясь в серой жидкости внутри черепа
— Не знаю, кажется, что уже целая вечность прошла. А у меня печь протоплена как раз, водичка быстро нагреется…
— Я бы обалдел столько не мыться, — фыркнул Антон.
— Поспал, пожрал, теперь надо помыться, — буркнул Рома себе под нос и решительно двинулся в ванную. Поставив корыто на печь, он наполнил её холодной водой в несколько приёмов и принялся ждать.
— Плевать мне, что там говорят эти врачи, — злобно бросил Рома в пустоту.
Антон поковылял за ним и замер, увидев Рому, стоявшего возле печи.
— Ты серьёзно, купаться собрался?! Ты же... Бинты намочишь свои.
— Да зачем они мне уже?
Рома скинул халат и принялся их разматывать, оставшись перед Петровым голым.
— Вот, смотри. Нормально же всё.
Шрамы, будто жирные червячки, были перетянуты тонкими нитками, завязанными в узелки. Вокруг них чернела корочка запёкшейся крови. Петров, щурясь, подошёл поближе. В темноте было плохо видно, но свет включать не хотелось. Вода в корыте быстро нагревалась.
— Ничего себе, — буркнул Антон. — Я иногда поражаюсь, как так можно кожу сшивать, как ткань. И оно заживает. Да и не только кожу, ещё и органы…
— Ещё и кости, — добавил Рома.
— Ага, ещё и кости. И как они только это делают?
— Это ж диффузия называется. Или конъюгация? Что-то такое я слышал, — усмехнулся Рома. — Шампунь у меня шикарный, ты посмотри.
Рома протянул Петрову тёмно-красную бутылку, на которой золотыми буквами было выведено "Lock Stock & Barrels". Этот шампунь принесла мать с работы после дня медицинского работника. Наверняка стащила чей-то подарок.
— Нихерово, — Антон с уважением осмотрел бутылку. — Только понять не могу, что здесь написано. Бессмысленная какая-то надпись.
— Это идиома, — ответил Рома, — что-то типа "Всё и сразу". Бессмыслица, но звучит красиво, ага.
Антон посерьёзнел в лице и протёр очки.
— Слова ты умные знаешь. Английский знаешь. Так почему в школе плохо учишься?
— Потому что я человек такой. Три килограмма одежда и ещё семьдесят — говна.
Он в нетерпении ощупал пальцем воду в корыте, она была уже тёплой. Кожа мгновенно покрылась мурашками.
— Помоги мне наполнить ванну.
Антон и Рома взялись за корыто с двух сторон и вылили воду в чугунную ванну. Рома облегченно вздохнул, вдыхая теплые пары влажного воздуха. С тихим плеском он сел в ванну, испаряясь в темноте. Рома блаженно прикрыл глаза. Приятное тепло обволакивало тело.
— Если мне станет плохо, вытащишь меня как-нибудь, — усмехнулся он.
— Да щас. Хер я твою тушу подниму оттуда.
Когда глаза Ромы привыкли к темноте, он разглядел, что Антон сидит рядом, на полу. Он опустил голову под воду. Швы пощипывало. Вынырнув, он свесился за борт, наблюдая за Антоном. Капельки ручьём стекали с волос, попадая прямо Антону на голову. Парень фыркнул, отряхиваясь, и посмотрел наверх. Рома плохо видел, но зато ощущал прекрасно — серые глаза, обрамлённые дужкой белых ресниц, были совсем рядом. Он поспешил убрать голову. Откинувшись на белый бортик чугунной ванны, Рома почувствовал, как его несёт. Слишком много чувств для одного дня. Слишком много всего для одного месяца...
— Если бы я знал, что всё так обернётся, я бы руки себе оторвал, честно, Тоха. Ты ровный пацан. Это я, дебил, херни натворил. И всю жизнь творю. Расхлёбывать только горько.
Антон шумно вздохнул. Голова Ромы неприятно закружилась.
— Если каким-то чудом я не сяду... Я не знаю даже, кому спасибо говорить за это. Тебе или Богу.
— Оле, — тихо ответил Антон.
Имя девчонки каждый раз обжигало его, словно пощёчина. Захотелось утонуть. Он снова опустился на дно ванны, вода приятно обволакивала его уши, заполняя пространство каким-то гулким шумом. Он приоткрыл глаза и уставился в темноту. Когда воздуха стало совсем мало, он вынырнул, тяжело дыша. Голова шла кругом, а швы ныли, не переставая. Он быстро намылил голову английским шампунем, через силу смыл пену и принялся вылезать из ванны. Антон поднялся следом. Рома неловко вцепился ему в плечо мокрой рукой, чувствуя, что в глазах начало темнеть.
— Что-то голова кружится, — пропыхтел Пятифанов.
— Не надо было торопиться, — словно сквозь туман донёсся до него спокойный голос Петрова.
Отцовский халат каким-то образом вновь оказался на его плечах. Вдвоем они добрели до дивана, Рома опустился на него и устало опрокинул голову на подушку. Закрывая глаза, он будто попадал в какой-то водоворот. И в этом хаосе из образов и мыслей он уловил едва различимое прикосновение. Огрубевшая от времени ткань куда-то сползла, обнажая грудь. С усилием разлепив веки, он увидел Антона, внимательно осматривающего его швы.
— Всё же не стоило, наверное, их мочить. Выглядят теперь… не очень.
Рома устало всмотрелся в Петрова. Искусственный свет от экрана очерчивал его мягкий овал лица, стекал по шее вниз, попадая на водолазку. Белые пальцы застыли возле края халата, и Ромка вдруг ощутил жгучее желание схватить эту руку и прижать к своей ещё мокрой груди. Он порывисто поддался вперёд, касаясь кончиками пальцев его запястья. Антон перевёл на Рому удивлённый взгляд. Мгновение резко оборвалось. Рома одернул свою руку назад и запахнул халат.
— Спасибо, — тихо сказал Пятифанов. — И матери твоей спасибо. И Оле. Ты меня больше не ненавидишь?
— Не так, как раньше, — хмыкнул Антон. — Не рискуй здоровьем лишний раз. А то в ванне утонешь.
Он медленно встал с дивана и ушёл одеваться. Зашуршал его пуховик, звякнула молния. Рома встал и пошёл за ним следом. Он протянул Антону руку. Ощупав аккуратную Антонову ладонь, он крепко пожал её. На секунду их взгляды встретились.
— Ну, пока.
— Пока…
Петров скрылся в вечернем сумраке, оставляя Рому в тишине его дома.