Маргарет

Карета мягко остановилась перед массивными воротами. Глухой звук — и створки распахнулись внутрь, обнажая взору тёмное, почти готическое здание, возвышающееся на фоне ночного неба.

Особняк Теодора Брэдфорда был монументален. Высокие башенки с остроконечными крышами, стрельчатые окна с витражами, мрачный серый камень, поросший вьющимся плющом. Над входом возвышалась арка с резьбой, изображавшей фамильный герб. Вокруг дома тянулись сады, но в темноте они были лишь силуэтами, словно тени самого Теодора. Тяжёлая красота, строгая архитектура — дом не приветствовал, он наблюдал. Хранил. Давил.

Он вышел из кареты, даже не дождавшись, пока лакей откроет дверь полностью. Его ботинки громко зазвучали по каменным плитам дорожки, отбрасывая эхо. Он шёл быстро, с раздражением в каждом шаге. Пальцы сжимали трость, будто он хотел переломить её.

Небо нависло низко, как и мысли, обрушившиеся на него за ужином. Он ненавидел эти разговоры, эту притворную вежливость, слащавые улыбки миссис Уэстбрук и фальшивую скромность Элеоноры. Но хуже всего были его собственные родители — такие спокойные, уверенные, будто уже всё решено.

Он взошёл по каменным ступеням, и массивная дубовая дверь распахнулась без звука. Внутри пахло воском, камином и старой бумагой. Холл был обширен, с высоким потолком, мраморными колоннами и ковром, вытканным в глубоких бордово-синих тонах. На стенах висели картины предков — все такие же серьёзные, холодные, сдержанные. Брэдфорды. Он жил в этом поместье один, а родители перебрались в  поместье предков матери.

— Не беспокоить. — бросил он, не глядя.

Внутри дом был холоден и безмолвен. Мраморный пол, дубовые панели, тёмные портреты предков, чьё суровое благородство теперь казалось ему насмешкой. Всё казалось чужим, как и сам вечер. Он прошёл в кабинет. Здесь всё было по его вкусу — строгие книжные полки из чёрного дерева, тяжёлый камин, углы погружены в полумрак. Ни безделушек, ни беспорядка. Только порядок и тишина. И всё же — чуждое спокойствие.

Он остановился у окна. В отражении — его лицо: бледное, уставшее, напряжённое. Лоб нахмурен, взгляд колючий. Он стянул перчатки, швырнул их на кресло.

Маргарет.

Это имя пронеслось в сознании, как тень. Он выпрямился.

Он не знал, что она для него. Ни любви, ни признания — только неясное влечение, как огонь, тлеющий под слоем льда. Он даже не был уверен, нравится ли она ему — но она не выходила из его мыслей.

Он не мог объяснить себе, почему именно она, но с каждой новой мыслью о Элеоноре его отвращение усиливалось — а вместе с ним росло желание увидеть Маргарет снова.

Но этого не должно быть. Он ведь не свободен. У него скоро помолвка с Элеонорой Уэстбрук по желанию его родителей.

Но всё было подписано. Решено. Родители в восторге. Элеонора — почти не дышит без его имени. А он… он ничего не чувствует к ней. Ни раздражения, ни симпатии. Только пустоту.

Он провёл рукой по виску. Внутри — гул. Тяжёлый, упрямый, навязчивый.

Он медленно опустился в кресло у камина. Извлёк из ящика серебряную флягу, налил себе немного. Виски обожгло горло, но не принесло облегчения.

В сердце — неспокойно. Потому что в этом доме, полном портретов, наследия и правил, не было места для девушки, которую он не мог выкинуть из головы. Для той, чей голос он пытался забыть, но слышал даже в тишине.