И что ж ты будешь делать?
Утро.
Свет пробивался сквозь шторы — не ласково, а резко, как лезвие. Влад лежал прямо на полу, в футболке, с одной босой ногой, другая ещё в джинсах. Глаза были опухшие, губы сухие, рука с порезанным пальцем покоится на груди. Воздух пах смесью табака, пыли и тонким следом жасмина — словно издевка.
Звонок в дверь. Один. Второй. Громкий стук.
— Эй, открой, не позорься, блядь, соседи уже думают, что ты повесился.
Влад не двинулся. Смотрел в потолок.
— Влааааад. Ну ёб твою...
Ещё пару секунд — и дверь открылась запасным ключом. На пороге появился Парадевич. Немного помятый, но с кофе в руке и таким выражением лица, как будто пришёл кого-то выносить с поля боя.
Он вошёл, посмотрел на картину: Влад на полу, осколки, засохшая капля крови, на столе пустой стакан, рядом — телефон с непрочитанным сообщением от Карины.
— Чё ты тухнешь? — спросил Парадевич, проходя мимо и ставя кофе на стол.
Влад приподнялся на локтях, посмотрел на него мутным взглядом.
— Иди нахуй, — выдавил он, голос с хрипотцой, будто проговорил всю ночь.
Парадевич присел рядом на корточки, глянул на разбитую свечу, потом на Влада.
— Ты чё тут, блядь, устраивал? Священный обряд изгнания демонов?
— Это она свечу купила, понял. Эта ебаная ваниль... она здесь воняет ею. Даже когда её нет. — он плюхнулся обратно на пол.
— Ты себе сжираешь башку, Влад. Не её. Себя. Ты спал с двумя за ночь, разогнался на сто восемьдесят, чуть не разбился, разбил что-то, порезался, и теперь лежишь как труп. Знаешь, кто так делает? Те, кому похуй. А тебе не похуй.
— Браво, доктор, гений анализа, — Влад усмехнулся, но глаза были мокрыми. — А что мне делать, если я живу, как будто она всё ещё рядом, а она — уже в другой жизни? С другим. И всё, что я могу — трахать её копии и разбивать свечи.
Парадевич встал, прошёлся по комнате, достал мусорный пакет, начал собирать осколки молча.
— Ты либо по ней будешь умирать дальше, либо сделаешь паузу. Хотя бы. Просто паузу.
— Ты думаешь, я не пытался?! — Влад сел, зарычал. — Я каждую ночь сжимаю зубы, чтобы не написать ей. А когда она сама пишет — я ненавижу это. Потому что знаю: ни к чему не ведёт.
— Ну и сделай то, что делает нормальный человек: либо борись за неё, как мужик. Либо отпусти. А не вот это — трахнул, разбился, обматерил, лёг.
Тишина. Влад посмотрел на телефон. Карина так и не написала больше.
— Ты прав, — тихо сказал он.
— Конечно, блядь. Я всегда прав. Просто не всегда трезв.
Пауза.
— Знаешь, чего ты сейчас хочешь больше всего?
— Что?
— Чтобы она стояла у тебя на пороге и сказала: "Я всё бросила, только будь со мной".
Влад закрыл глаза.
— А она не скажет.
Парадевич пожал плечами.
— Вот и живи, брат. С тем, что есть. Или делай так, чтоб она сказала. Не страдай, а двигай.
⸻
Прошло пару часов. Влад принял душ, наспех перекусил, хотя бы переоделся. Парадевич не отставал — сидел на кухонной стойке, пил сок и играл в телефоне, как будто это было обычное утро, а не восстановление после душевной катастрофы.
— Собирайся, поедем, — сказал он, вставая. — Погода как раз клевая. Воздух, вода, блядь, живые люди. Не кальян и не тёлки из клуба.
— Куда ты собрался? — Влад устало зевнул.
— На речку. К Кае. Там шашлычки, вино, лодка, и, возможно, голые ноги. Всё, что нужно от жизни.
Влад замер. Потом сказал глухо:
— Меня Кая не захочет видеть.
— Чё? — Парадевич фыркнул. — С хера ли это?
— Я вам всю романтику испорчу. — Он говорил серьёзно. — Буду сидеть там, с этой ебучей миной на лице, и молчать, пока вы шепчетесь у костра.
Парадевич рассмеялся, хлопнул его по плечу:
— Я тебя умоляю. Какая, нахрен, романтика, когда мы уже вместе пять лет.
Влад усмехнулся — искоса, но по-настоящему.
— А чё, нет?
Парадевич сел обратно на табурет, налил себе ещё сока и сказал уже без улыбки:
— Это ты думаешь, что есть.
Тишина повисла.
Влад посмотрел на него пристально. Словно что-то впервые понял. Как будто это признание сдвинуло пласт в нём — не только про Карину, но и вообще, про всех нас, про иллюзии, в которые мы верим, чтобы не сойти с ума.
— Ладно, — сказал он, поднимаясь. — Поехали. Только если будет романтика — я спрыгиваю с лодки.
— Согласен. Только предупреди заранее — чтоб я успел достать камеру.
⸻
Чёрный внедорожник медленно свернул во двор. Кая уже стояла у подъезда, с рюкзаком и пледом в руках. Яркий топ, очки на голове, лёгкая улыбка — летняя, живая, как всегда. Парадевич выскочил из машины, взял у неё вещи, закинул в багажник, и помог сесть назад.
Кая села, поцеловала Сашу в щёку, улыбнулась Владу:
— Привет, угрюмый.
— Привет, счастливая.
Она хмыкнула, достала телефон, сразу утонула в экране. За окном проплывали улицы, музыка играла негромко. Несколько минут ехали молча.
Потом Кая вдруг подняла глаза:
— А Карина где отдыхает?
Влад чуть напрягся. Саша посмотрел на него.
— Мгх... в Турции. А что?
— Не, молодец, что отправил отдохнуть. Воздух, солнце, всё по делу.
Влад просто кивнул, не реагируя. Рука на руле чуть дрожала. Он сжал её крепче.
Через пару секунд Кая снова подняла голову:
— А, так она там с парнем.
В салоне повисла мгновенная, глухая тишина.
Влад резко повернулся назад:
— Покажи.
Кая чуть вскинула брови, как будто не ожидала такой реакции.
Саша резко глянул на неё:
— Кая, держи телефон при себе. — Его голос был твёрдый, почти командный.
Она улыбнулась, но глаза остались серьёзными.
— Да я не со зла. Просто у меня подруга с ней в отеле. Она сторис выложила, а там Карина с каким-то чуваком за руку.
Влад смотрел вперёд. Глаза стеклянные. Он не моргал.
Саша положил руку ему на плечо:
— Кая блядь. Всё нормально. Ты же знал. Просто теперь видишь.
Влад не ответил. Только прибавил газ. Машина понеслась по трассе, ветер стал громче. Он глотнул сухо, разжал пальцы на руле и прошептал:
— Она даже не старается это скрыть.
Они приехали к реке ближе к полудню. Солнце уже припекало, вода блестела, как ртуть, а воздух наполнился запахом шашлыка, дымка и травы. Место было уединённое: пара деревьев, шатёр, раскладные кресла и старый плед.
Саша разжигал мангал, Кая расстилала покрывало, доставала еду, хлопотала как хозяйка. Влад стоял чуть в стороне, смотрел на реку. Ветер тянул к нему запах берега и, будто нарочно, аромат тех же духов, которыми пользовалась Карина.
Он сел на складной стул, вытащил из термосумки бутылку виски, налил в пластиковый стакан. Выпил залпом. Без разговоров.
Саша обернулся:
— Рано ты начал. Ещё мясо не жарится.
Влад ничего не ответил. Только снова налил. Лёгкое жжение в горле — как единственный честный ответ на всё, что в нём творилось.
Кая села рядом, бросила взгляд на бутылку, потом на Сашу:
— Ты его сюда привёз — развеяться. А он устроит себе "Влад против печени".
— Печень справится. Сердце вот не справляется, — буркнул Влад, поднося третий стакан.
— Тогда скажи: ты хочешь, чтобы она страдала? Или хочешь её вернуть? — спросила Кая неожиданно, глядя на него прямо, без наигранной доброты.
Он усмехнулся — пьяно, устало:
— Я хочу проснуться в мире, где я её не знаю.
— Такой мир бывает только после лобового столкновения.
— Ты сейчас предлагаешь? — он поднял бровь, слабо ухмыльнувшись.
Саша подошёл, присел рядом, налил себе, кивнул:
— Брат, это всё временно. Просто она — твой наркотик. А ты на жёсткой ломке.
— Только наркотик хотя бы штырит, а потом отпускает. А она — сначала лечит, а потом ебашит молотком.
Тишина.
Кая бросила в мангал ещё щепок, села обратно, открыла банку колы и сказала:
— Ты не сдохнешь от этой боли. Знаешь почему? Потому что ты не слабый. Ты просто живой. А живым всегда больнее.
Влад налил снова. Уже дрожала рука.
Он посмотрел на горизонт, где вода встречалась с лесом, и сказал тихо:
— А я не уверен, что хочу быть живым, если каждый раз вот так.
Саша рядом сжал его плечо, взгляд у него был серьёзный, не как у друга, а как у брата, который прошёл через похожее.
— Ты просто не дошёл до точки, где уже не больно. Дай себе время. Но не убей себя на этом пути, понял?
Влад кивнул. Молча. Выпил ещё.
Ветер усилился. Листья зашуршали. Где-то вдали плеснулась рыба. А внутри него — снова тишина.
Солнце клонилось к закату. Теплый свет окрасил реку в медь. Шашлык был почти готов, бутылка уже наполовину пуста. Саша ушёл в сторону, возился с удочками — просто, чтобы дать им поговорить. Кая сидела на пледе, босиком, потягивая бокал вина, и смотрела, как Влад, чуть расстегнув рубашку, сидел, раскачиваясь на стуле, с отсутствующим взглядом в сторону горизонта.
Она вдруг сказала тихо, почти как бы между делом:
— Влад, я тебе как девушка скажу... Если парень в отношениях не показывает себя на сто процентов — найдётся другой, который покажет.
Он повернул голову, прищурился.
— Этот "что не показывает" — это я, да?
— Ну, не знаю, — она сделала глоток, глядя прямо. — Я просто пример навела. Даже если ты изменился, и она этого не заметила — это не значит, что ей всё равно. Иногда девушки не видят изменений, пока им другой не покажет, как может быть иначе.
Он выдохнул — резко, с усмешкой, качнул головой:
— Чё? Кая, ты можешь без этого заумного бабского? Честно. Нормально скажи, по-людски. Без философии из Instagram.
Кая села ровнее. В голосе появилась жёсткость, но без злости — только усталость:
— Хорошо. Грубо и честно?
— Ага. Только не сюсюкай.
— Ты её заебал, Влад. Своей болью, своей закрытостью, своей нестабильностью. Сначала ты не веришь в неё, потом вдруг хочешь быть идеальным. Потом исчезаешь. Потом пишешь в три ночи. Потом ревнуешь к фотографиям. Её качает от тебя, как от шторма. А ей, может, просто тепло нужно. Без этого экстремального погружения.
Он замолчал. Веки дрогнули. Он явно не ожидал — особенно от Каи.
Она продолжила, уже тише:
— Ты думаешь, твоя боль — самая главная? А ей, думаешь, не больно, когда ты снова закрываешься, а потом внезапно просишь "вернись"? Мы, девушки, не железные. Нас можно тоже потерять.
Он долго молчал. Потом тихо сказал:
— А если я больше не умею по-другому?
Она посмотрела на него, смягчилась.
— Тогда начни хотя бы пробовать. Или отпусти. Но не держи её между небом и землёй. Это самое страшное.
Кая смотрела на него — спокойно, с почти сестринской честностью. Влад, напротив, уже начинал закипать. Глаза налились напряжением, пальцы сжимали стакан.
— Я просто уверена, — продолжила она, не отводя взгляда. — Что тот парень... не в обиду тебе, Влад... но он стабильный. И ей с ним легко. Без качелей, без драм. Без вот этих "я люблю, но не могу", "я страдаю, но молчу". Он, может, не лучший мужчина на свете. Но с ним — тихо. А иногда девушке просто тишины хочется.
Влад резко развернулся к ней, глядя прямо, лицо порозовело от злости и алкоголя:
— Кая, ты притормози. Хуйню несёшь.
Кая не отшатнулась. Только приподняла брови и кивнула:
— Это правда. Твоя правда — громкая, трагическая, с разбитыми стеклами и надрывами. А её правда, может, в том, что она устала бояться, в каком ты настроении проснёшься. Или ждать, пока ты определишься — хочешь ты её, или хочешь, чтобы она тебя спасала.
— Ты нихуя не знаешь. — Он почти прошептал. — Ты видела одну картинку, один сторис — и уже судишь.
— Не сужу. Я вижу, как ты сидишь третий час с алкоголем, а не с решением.
Он отвернулся. Сжал кулаки. Молчал. Долго. Ветер усилился, заколыхал воду. Тишина между ними стала почти ощутимой.
— Я просто... — наконец сказал Влад, глядя в костёр. — Хотел, чтобы она увидела. Что я — уже другой.
Кая уже мягче, с ноткой боли:
— А если она устала ждать, пока ты "уже другой", и просто нашла того, кто сразу был — нормальным? Не идеальным. Просто... с ним не больно.
Слова повисли. Он кивнул — один раз. Медленно.
Потом допил остаток виски и сказал глухо:
— А я, походу, родился, чтоб быть больно.
Они сидели у костра. Огонь потрескивал, искры взлетали в небо. Воздух стал прохладным, и Кая накинула на плечи худи Саши. Влад всё так же сидел в стуле, подперев щёку, в одной руке — бутылка, в другой — телефон. На экране — переписка с Кариной. Последнее сообщение по-прежнему не прочитано.
Он уставился в экран, будто пытался прожечь в нём дыру, и вдруг произнёс вслух, будто самому себе:
— Может, написать ей?..
Пауза. Треск ветки в костре. Сразу после этого — голос Парадевича, резкий, будто по тормозам:
— Влад, ты дебил? Зачем?
Влад медленно поднял глаза, уже с напряжённым взглядом. Не ответил.
Кая тут же обернулась к Саше, сдержанно, но с холодком:
— Саша, ты чё влезаешь? Он спросил, не у тебя одного.
Саша встал, сделал шаг ближе к костру, развёл руками:
— Потому что я его знаю. Он щас напишет, а потом весь день будет как выброшенный. Ты что, хочешь снова сидеть рядом, когда он едет башкой по асфальту?
— Я не еду башкой по асфальту, — тихо сказал Влад.
— Пока не едешь. Но мы уже видели, как ты "не едешь". Один звонок, одно слово от неё — и ты уже пьёшь, бьёшь, несёшься по трассе на двести. Это не разговор. Это суицид, растянутый на главу.
Кая посмотрела на Влада внимательно, уже не споря:
— Если напишешь — только не ради слабости. А ради того, чтобы самому понять. И будь готов к любому ответу. Или к его отсутствию.
Влад долго молчал. Смотрел на экран. Потом — нажал "новое сообщение". Пальцы зависли над клавиатурой.
Он написал:
«Карин. Можешь честно сказать — ты счастлива?»
Не нажимал "отправить". Просто держал палец над кнопкой. Рука дрожала.
Саша подошёл, положил руку ему на плечо:
— Если нажмёшь — не говори потом, что не знал, чем это кончится.
Влад долго смотрел на экран. Курсор мигал в пустом поле под сообщением. Его губы дрогнули. Он закрыл глаза, выдохнул и нажал "назад", сохранив сообщение в черновиках, но не отправив.
Он резко встал. Оттолкнул стул, бутылка качнулась и покатилась по траве.
Парадевич сразу поднялся:
— Блядь... Ну ты же знаешь, что она нормального ответа не даст. Нахуя писать, Влад? Нахуя себя снова в это втягивать?!
Влад ничего не сказал. Просто махнул рукой и пошёл к машине быстрым, резким шагом. С каждым шагом — будто сбрасывая с себя разговор, огонь, воздух, даже собственную кожу.
— Влад! — крикнула Кая. — Ты куда?!
Он уже открывал дверь.
Саша, не оборачиваясь:
— Пусть едет. Проветрится. Полегчает.
Кая резко обернулась к нему:
— Он же сейчас сделает что-то с собой! Ты видел, как он едет, когда на эмоциях?!
Саша остался спокоен. Протёр лицо руками, посмотрел в сторону леса:
— Кая... что он с собой сделает? Успокойся. Он слишком гордый, чтобы умереть вот так — из-за неё.
— Ты серьезно?! Ты это сейчас говоришь?!
Саша сел обратно на стул, будто устал за все троих:
— Он ещё будет её с аэропорта встречать. Увидишь. Стоять будет, с этим ебучим букетом, как дурак, надеясь, что она выйдет одна.
Кая отвернулась. Она смотрела вслед машине, которая взревела и исчезла за деревьями, оставив за собой пыль и запах пережженного сцепления.
Влад мчался по трассе. Асфальт под колёсами исчезал, как плёнка в старом проекторе. Скорость — 160, 170... Фары отражались в знаках, машины мигали и уступали дорогу. Он не думал. Просто ехал. Словно хотел, чтобы его внутренний крик догнал его самого.
Музыки не было — только шум двигателя и собственное дыхание. Он сжал руль так, что пальцы побелели. В голове крутились обрывки:
«Ты её заебал, Влад...»
«Ты хочешь, чтобы она страдала...»
«Он стабильный. Ей с ним легко...»
180. 190.
Поворот.
На обочине — мигалки.
Полиция.
Влад не успел среагировать — слишком поздно. Один офицер махнул жезлом — резкий знак "остановиться". Влад резко ударил по тормозам. Машина завизжала и встала юзом, чуть не вылетев на обочину.
Подошли двое. Один в перчатках, второй с планшетом. Фонарь посветил прямо в лицо.
— Молодой человек, вы что-то употребляли? — голос строгий, но спокойный.
Влад моргнул, дыхание сбивалось, лицо в поту.
— Нет.
Полицейский наклонился ближе, понюхал воздух в салоне, посмотрел на глаза:
— По-моему, это ложь.
Второй уже начал открывать планшет, пробивать номера.
— Вы как минимум нарушили скоростной режим. На трассе ограничение 90. Вы шли под 200.
— Я... извините, я просто не заметил. — голос Влада был глухой, почти безжизненный.
— Извините — это если вы на парковке бампер задели. А вы сейчас чуть не снесли фуру.
Тот, что с планшетом, поднял голову:
— Владислав Олегович, права при себе?
— Да. — он достал, передал. Руки дрожали.
— Вы выглядите... скажем мягко — не в форме. Алкотест пройти готовы?
— Я не пил. Только днём, немного.
Полицейские переглянулись.
— Садитесь на обочину. Мы вызовем наряд на экспресс-тест. Пока не определим, что вы в норме — вы не едете дальше.
Влад сел. На землю. Спиной к машине. Закрыл глаза. Всё внутри гудело, как мотор. Он не сопротивлялся. Даже хотел — пусть остановят. Пусть хоть кто-то, наконец, заставит его остановиться.
Пока Влад сидел на обочине, сгорбившись, в пустоте, фары осветили асфальт сзади. Подкатил чёрный Mercedes-Benz G-класса. Знакомый гул двигателя. Влад сразу поднял голову и только прошипел:
— Сука...
Из машины вышел его отец — Олег Олегович. Высокий, подтянутый, в белой рубашке с закатанными рукавами и дорогих брюках. Уверенная походка. Взгляд — как у человека, чьё слово в любой комнате весит больше, чем звание на погонах.
Он подошёл к полицейским.
— Здравствуйте. Что здесь происходит?
Влад поднялся с земли, пыльный, опустив взгляд.
— Пап... Я тебе всё объясню.
Олег Олегович даже не повернулся:
— Я не тебя спрашиваю.
Офицер вытянулся почти по стойке смирно.
— Нарушение скорости. Шёл под 200. Мы хотим проверить его на трезвость.
Олег Олегович кивнул, убрал руки в карманы.
— Ясно. Давайте отойдём.
Он вместе с сотрудником отошёл в сторону. Там последовал тихий, но явно весомый разговор. Через пару минут отец вернулся и передал полицейскому телефон. Тот взглянул, поговорил буквально десять секунд, кивнул.
— На первый раз — замечание. Можете ехать.
Влад уже подошёл ближе, с надеждой, как будто наказания не будет. Но отец, не глядя на него, сказал спокойно, почти буднично:
— Стойте. По закону вы должны забрать у него машину.
Полицейский удивился:
— Олег Олегович, вы уверены?..
— Конечно. Он не умеет за неё отвечать — пусть лишится. Хоть чему-то научится.
— Принято.
Влад растерянно сделал шаг:
— Пап... я всё объясню...
Олег Олегович открыл пассажирскую дверь Mercedes'а и, не глядя:
— В машину.
Голос был ледяной. Тон — не терпящий обсуждений.
Влад помедлил, но пошёл. Сел. Закрыл дверь.
Полицейский вежливо кивнул:
— Извините за беспокойство, Олег Олегович. Машину эвакуируем на штрафстоянку.
— Спасибо. Делайте по процедуре.
Машина плавно тронулась. Внутри — глухое напряжение. Влад сидел, будто снова пятнадцатилетний, пойманный за сигаретами.
Отец не говорил ни слова. Только вёл. Уверенно. Молча.
В салоне Mercedes царила гнетущая тишина, пока Олег Олегович, всё так же сдержанно, но с острым холодом в голосе, не произнёс:
— Это из-за кого?
— Ни из-за кого, — коротко бросил Влад, глядя в окно.
— Какая причина таких действий?
— Просто ехал.
Отец повернулся к нему, глаза в зеркале — прицельно прямые:
— Влад, "просто ехал" — это 80. Не 200. Ты серьёзно сейчас?
Влад молчал, челюсть сжалась.
— Я тебе говорил — за работу надо взяться. Держаться. А не за той девчонкой страдать.
Эти слова сорвали клапан. Влад развернулся к нему, лицо налилось.
— Останови. Я выйду.
— Ты домой сейчас едешь. Матери расскажешь, что и как.
— Хоть она меня поймёт. Не то что ты.
Олег Олегович усмехнулся — без капли тепла.
— Я тебя не понимаю? Влад, я тебе квартиру дал, образование дал, в бизнесе помогаю — чё тебе ещё надо? Я сколько раз говорил — не бегай за этой сукой. Зачем она тебе?
— Закрой, блять, рот! — взревел Влад.
Отец резко обернулся, голос стал железным:
— Не смей так говорить.
— Мне похуй, кто ты. Я тебя ещё не ударил только потому, что ты мой отец по крови. Не был бы ты им — давно бы уже...
Олег Олегович ударил по рулю:
— Ты малый подонок. Ещё ни хрена не понимаешь. Из-за неё ты сейчас чуть не разбился? Из-за неё ты в отпуск ушёл? Из-за неё ты постоянно потерянный?! Да! Я отвечу за тебя! Да! Потому что ты иначе — как пацан, а не как мужик!
Влад молчал. Всё внутри клокотало. Руки дрожали.
Машина уже подъехала к дому.
Влад ничего не сказал. Просто открыл дверь и вышел. Громко захлопнул. Не обернулся. Не посмотрел. Просто пошёл — в дом, туда, где была мама. Там, где хоть кто-то, возможно, услышит его, а не осудит.
А позади — остался человек, который дал ему всё... кроме понимания.
Дверь тихо скрипнула. В доме пахло тушёной курицей с чесноком и пирогами. Из кухни выглянула мать — Ольга Сергеевна, в фартуке, с улыбкой:
— Владик, ты в гости? Проходи, сынок, ужин готов.
Он попытался выдавить что-то похожее на улыбку:
— Мг... Супер.
Но голос выдал — глухой, мёртвый. Она сразу заметила.
— Владик, что случилось?
Он не успел ответить. Вслед за ним вошёл Олег Олегович, закрывая за собой дверь резким щелчком. Прошёл вглубь, не снимая туфли, и — с холодной насмешкой:
— Ну пусть расскажет. Давай, Влад, чего молчишь? Расскажи маме, как ты проводишь вечер.
— Олег... — напряжённо сказала мать, взглянув на него. — Влад, что случилось?
Он сжал челюсть, не глядя ни на кого. И тогда отец продолжил, как по сценарию, уже громче:
— Я уже ехал домой, как вижу — машина вроде знакомая. Смотрю — номера... Точно он. Полиция. Я останавливаюсь. Угадай, что натворил твой сыночек?
— Владик, что такое?.. — её голос стал чуть дрожащим.
Он выдохнул:
— Мам, всё нормально. Я бы сам разрулил.
— Ха! Разрулил, — перебил Олег. — В нетрезвом состоянии, и ещё гнал под 200. Разрулил, блядь. Почти себя закопал.
Мать резко повернулась к сыну:
— Сынок, это правда?.. Я тебя не узнаю... Ты был с Кариной?..
Олег не дал ему ответить:
— Ах да, эта ещё. Карина, чёрт её возьми. Это всё из-за неё. Вечно всё из-за неё.
— Я тебе такого не говорил, — огрызнулся Влад, сжимая кулаки.
— Не говорил? Это и так понятно, Влад. Всегда, когда вы ругаетесь — страдает мой бизнес. Мой. Ты хоть понимаешь? Твоё настроение — минус полмиллиона за квартал.
Влад резко обернулся:
— Тебе только бизнес и дорог.
— Оль, объясни ему! — взорвался Олег, глядя на жену. — Если бы не я, у него бы ничего не было. Ничего!
Мать, сжав губы, бросила полотенце на стол:
— Так! Хватит. Я не буду никому ничего объяснять. Вы оба не правы. Один — потому что орёт и унижает. Второй — потому что бежит от себя. Извинитесь друг перед другом.
Тишина.
Олег стоял, прижав руки к бокам. Влад отвернулся, смотрел в окно.
— Никогда, — бросил Влад сквозь зубы.
Олег усмехнулся — с горечью:
— Вот и живи тогда, как хочешь. Один.
И ушёл в кабинет, захлопнув за собой дверь.
Мать осталась стоять посреди кухни. Пироги остывали. Дом был наполнен запахами тепла — и холодом двух мужчин, которые так и не научились быть рядом.
Влад пододвинул к себе тарелку, поел почти молча. Мать следила за ним краем глаза — не давила, не расспрашивала, просто была рядом. Она знала: если он заговорит — это будет по-настоящему. А если нет... то хотя бы не уйдёт голодным.
Когда он доел, отодвинул стул, встал.
— Мам... Спасибо за ужин. Я к себе.
Она встала тоже, поправила фартук.
— Владик... Помирись с отцом. Не сегодня — так завтра. Вы же родные.
Он ничего не ответил. Только отвёл глаза и шагнул к лестнице. Но на полпути обернулся:
— Завтра утром... Подбросишь меня к городу?
— Хорошо, сын. Конечно.
Он подошёл ближе, поцеловал её в щёку, и она прижала руку к его затылку, как делала это ещё с детства.
— Тебе просто нужно пережить это. А не сражаться с этим.
Он кивнул. Молча.
Повернулся и поднялся на второй этаж, к себе в комнату. Где всё было на своих местах — как будто он не взрослый, потерянный, пьяный или сломанный... а просто сын, вернувшийся домой.