Эбилейль [РЕДАКТИРОВАНИЕ]

Я просидел, прислонившись к стене и сжимая в руке дядины жетоны, кажется, целую вечность. То и дело проводил пальцем по выступающему номеру на металлическом жетоне, стремился запомнить каждую выступающую цифру, повторял ее форму движением пальцев, плавно переходил к имени, которое эхом отдавалось внутри, Нован Кэмпбелл; так и сидел, не выпуская из рук эту мельчайшую деталь, которая уносила меня в прошлое, которая, казалось, связывала меня ещё крепче с теми воспоминаниями, от которых я бежал, не оглядываясь, от которых прятался и испытывал страх, когда чувствовал, что они вновь меня настигают. Слезы давным давно высохли на моих щеках. Я давно не плакал, для меня это было чуждо - со дня смерти дяди Нована все мои слезы превратились в вечные порывы агрессии, в ненависть, которая буквально обволакивала меня изнутри, сдавливала ребра и не давала нормально дышать, в ненависть, благодаря которой ребенок, что верил в супергероев, в своего отца, который в тех мечтах, что меня преследовали на каждом шагу, был одним из тех, кем можно было гордиться. Сейчас же я боялся узнать о нем правду. Ещё больше я боялся того, что окажусь таким же, как он, поэтому перестал расспрашивать свою мать о том, каким человеком был мой отец, где он сейчас и почему его никогда не было рядом, я перестал верить в человека, чьи черты лица отныне были моими.

В голове все ещё возникали обрывки фраз, сказанных дядей Нованом в письме, которое теперь аккуратно лежало на моей подушке. Поверить сложно в то, что человек, случайно вышедший в тот день на задний двор, обнаруживший маленького ребенка, который нелепо прятался за одним из кустов, сначала пригласил его к себе за стол, терпеливо и с серьезным лицом выслушивал каждую историю, каждое придуманное им приключение, а после стал считать его своим сыном. Я был тем, кого не дал им Бог: мои маленькие ножки бегали по идеально стриженному газону на заднем дворе, мои раны залечивала тетя Холли, меня дядя Нован обучал всему, что знал сам, и покорно повторял все по несколько раз, чтобы я лучше усвоил материал. Так, не знаю, зачем, я научился вязать морские узлы. Дядя ругался каждый раз, когда проходил мимо очередного провода, завязанного в тугой узел, а потом заливался смехом и говорил, что у меня получается гораздо лучше. До сих пор руки помнят каждое движение и, дай веревку, они сделают всё самостоятельно, я даже не успею задуматься, как отдам вам уже завязанный узел, который вы не развяжете, если не знаете, за какой конец тянуть. Эта часть мне нравилась больше всего - мысль о том, что человек, не знающий, где начало узла, а где конец, не сразу сможет развязать его, доставляла мне удовольствие и я действительно получал его, наблюдая за тем, как мама или тетя Холли распутывают мои узлы в то время, как мы с дядей Нованом чуть ли не давились смехом.

С той минуты, как я развернул бархатную ткань и увидел дядины жетоны, мне хотелось всегда держать их ближе к себе, поэтому я, не задумываясь, надел их себе на шею, прижал к груди и ещё раз закрыл глаза, сделал глубокий вдох, как будто стоял на краю пропасти и собирался её перепрыгнуть, а не встать с кровати. Мне хотелось переместиться в комнату к маме, прижаться к её груди и рассказать обо всем, что наполняет мою душу черным цветом в последние годы, извиниться за то, что я стал черствым, перестал замечать её, заставил бояться, не связываться со мной и обходить стороной, впрочем, я заставил не только свою маму держаться подальше, но и большую часть людей, с которыми когда-то был знаком и которых даже называл своими друзьями.

- Рэнэ, будешь с нами играть?,- обратился ко мне мальчик моего возраста, нагнав меня по дороге домой. Мне действительно хотелось согласиться, учитывая то, что после смерти дяди Нована прошёл уже год, а я все никак не мог выпутаться из воспоминаний о том дне.

- Во что?

Я старался быть как можно серьёзнее, всем своим видом показывал, что эта идея меня с самого начала не заинтересовала и, в том случае, если я соглашусь, это не будет выглядеть, как будто я только и ждал, когда меня наконец пригласят в игру. Кудрявые волосы то и дело слетали на лицо, а мне было все равно, хотя я видел достаточное количество людей, которые тут же стремятся поправить свою прическу, у них ничего не получается и они забывают об этой затее. Спрашивается, на кой черт нужно было так заморачиваться?

- В супергероев, - выдавил паренек и уже хотел было начать рассказывать мне все подробности предстоящей игры, как запнулся, лишь подняв голову и посмотрев мне в глаза.

- Меня не интересуют эти детские игры, - фыркнул я и, собравшись с силами, побежал домой. Быстро забежав в прихожую и захлопнув за собой дверь, я скатился по стене на пол и, поджав колени к груди, ушел в себя. Мне казалось, что таким способом я смогу сбежать от реальности, от всех этих надоедливых детей, которым в одно мгновение пришло в голову играть в супергероев. Так и хотелось закричать, сообщить всем о том, что это я, я придумал эту игру, что это наша с дядей Нованом игра и больше ничья, но, понимая то, кем я буду выглядеть в глазах всех остальных, молчал. Молчал из лучших соображений, во благо, хотя молчать совершенно не стоило. Уже в этом возрасте мой внутренний мир резко переменил цвет и стал темно-серым, а я, кажется, тонул в нем и совершенно не возражал.

Так я и заснул, на полу, с прижатыми коленями к груди. К одиночеству мне было не привыкать: мама вечно пропадала на работе и какой-то отдаленной частью своего мозга я понимал, что она трудится ради нас, но все больше начинал злиться, когда она, ни с того ни с сего, появившись в свой единственный выходной день на пороге моей комнаты, начала расспрашивать меня о моей жизни в последний год, о том, как действительно я переношу потерю дяди Нована, чувствую ли я себя до сих пор виноватым в случившемся и сможет ли она наладить со мной контакт. В один из таких дней мне не оставалось ничего, кроме как выпалить все на одном дыхании. Меня разрывало изнутри от злости, а мамино сердце, как после оказалось, разрывалось от сказанных мною слов. Позже, ночью, прислонившись лбом к двери её комнаты, я слышал тихие всхлипы, но никак не мог себя заставить войти к ней и извиниться. Да и разве можно склеить только что разбитое сердце?

Сердцу нужно время, чтобы выплакаться.

Я сидел на подоконнике, точь в точь, как некоторое время назад и пытался разглядеть силуэт девушки, ворвавшейся в мою жизнь, словно вихрь. Я жаждал узнать, откуда она взялась, с какими намерениями и куда все же уехала тетя Холли, оставив в своем доме совершенно незнакомую семью. Казалось, что люди уже должны спать в столь поздний час, как никак, а уже было далеко за полночь, но свет в комнате на верхнем этаже соседнего дома продолжал гореть, заставляя меня думать о том, чем же она может заниматься. 

Эбилейль.

Я до сих пор задавался вопросом о том, почему это имя кажется мне столь знакомым, ведь я никогда не видел её раньше. Ноутбук, всё это время лежавший на подоконника, резко переместился ко мне на колени и, позволив себе расслабиться хотя бы на мгновение, я ввел в поисковик это злосчастное имя. 

Эбилейль. 

Не знаю, сколько я просидел так, с открытым ноутбуком на коленях, полностью углубившись в поиски хотя бы какой-нибудь зацепки, хоть какого-нибудь намека на то, что эта девушка не плод моего воображения, что я не сошёл с ума и не придумал для себя очередное приключение, пока не наткнулся на старое видео. Она не была плодом моего воображения, не была моим очередным придуманным приключением, она была девушкой, песню которой мы слушали с тетей Холли несколько лет тому назад. Она была той, чей сладкий голос проник тогда в мою голову без разрешения.

- Тетя Холли, чем вы занимаетесь?, - я стоял на пороге кухни и видел все то, чем она занималась, поэтому мой вопрос повис в воздухе. Как обычно, наполняла кухню прекрасными ароматами и готовила ужин для нашей небольшой, но настолько крепкой, семьи.

Сначала мне показалось, что она меня не услышала, поэтому я позволил себе откашляться, как бы напоминая о своем присутствии, и лишь потом, увидев в ушах тети Холли наушники, присоединенные к ноутбуку, понял, почему она не обратила на меня внимание в этот раз, хотя всегда замечала, что я вхожу на кухню, ещё до того, как я подавал голос. Я подошёл к ней и сел на ближайший стул около небольшого деревянного "островка", больше напоминавшего мне палубу корабля. На экране ноутбука я увидел открытую видеозапись, на которой девочка, примерно моего возраста, играет на гитаре и, приглядевшись, добавил к себе в заметки в голове ещё и то, что она поет.

- Такую музыку нужно слушать исключительно наедине со своими мыслями, иначе попросту не поймешь то, что хотел донести до тебя автор, - с этими словами тетя Холли протянула мне один наушник и перемотала видеозапись на начало.

Музыка так и лилась из неё. Казалось, что она с радостью абстрагируется от всего, что происходит вокруг неё, просто взяв в руки гитару и мурлыкая себе под нос слова песни. Ещё в начале было видно, как она скована, как пение на публику, что скрывалась за обычной видеокамерой телефона, доставляет ей неудобство, но стоило начаться припеву, как её плечи расслабились и она, кажется, отдала всю себя этой песне, этому моменту. Мой взгляд скользнул чуть ниже и я впервые попробовал на вкус её имя, приторно сладкое.

Эбилейль.

С того дня она не записала больше ни одной видеозаписи. А я, кажется, заслушал эту песню до дыр и, в последний раз включив видеозапись, улегся поудобнее в постель и закрыл глаза. Впервые почувствовав умиротворение на душе, я позволил себе провалиться в сон до утра и ни разу за долгие годы не проснулся посреди ночи в холодном поту и еле сдерживая крик.