Эванс

Коридоры Хогвартса были пусты. Сегодня дежурили лишь Малфой и когтевранка из шестого курса, и в спальнях стояла тишина. Но Аврора никак не могла уснуть. Она ворочалась, глядя в потолок, и снова и снова в её голове всплывало его лицо — резкие линии подбородка, серые глаза, вечная наглая ухмылка.

«Да что же это такое… — шептала она себе, зажмуриваясь. — Господи, да ты влюбилась, Ави…»

Дверь заскрипела. Тихие шаги. Малфой вернулся с патрулирования. Она резко натянула одеяло, притворяясь спящей, но сердце колотилось. Он остановился прямо у её кровати.

— Почему же грязнокровка не спит? — произнёс он насмешливо, тянущим голосом.

Его слова полоснули, как нож. Аврора вскочила, глаза горели.

— А почему же наследник великого рода ведёт себя, как жалкий мальчишка, которому больше нечем гордиться, кроме фамилии? — выпалила она жестоко, с нажимом на каждом слове.

На мгновение в его взгляде что-то дрогнуло, но почти сразу сменилось гневом.

— Ты… — начал он, но не успел.

Аврора шагнула к нему, он — к ней. Между ними остались лишь сантиметры. Дыхание смешалось. Серые глаза смотрели прямо в её, в которых бушевал вызов и отчаяние.

И вдруг — поцелуй. Резкий, обжигающий, будто взрыв. Он сам не понял, кто первый потянулся — она или он. Её пальцы вцепились в его мантию, его ладонь легла на её затылок.

Мир исчез. Не было больше Хогвартса, факультетов, ненависти и слов. Только они двое, и этот безумный, запретный поцелуй.

Когда они отстранились, оба тяжело дышали.

— Ненавижу тебя, — прошептала она, но голос дрогнул.

— Врёшь, — ответил Малфой, и на его губах мелькнула та самая, чертовски наглая ухмылка.

Аврора оттолкнула его и вернулась в постель, но сна той ночью так и не было.

— Сколько мне отмываться от этого поцелуя, Эванс? — раздался в темноте его насмешливый голос.

Аврора резко повернулась к нему, в её глазах вспыхнула злость.

— Мерзко, Малфой. Мерзко говорить такие слова после этого, — её голос дрожал, но не от страха.

Он усмехнулся, его силуэт в полумраке был едва различим, но ухмылку можно было угадать и без света.

— А то что, Эванс? — холодно бросил он, будто испытывая её.

Она вскочила, одеяло соскользнуло на пол.

— А то, что если ты ещё хоть раз решишь шутить на эту тему, — её руки сжались в кулаки, — я сделаю всё, чтобы твоё идеальное имя Малфой звучало на каждом углу с насмешкой. Я не шучу.

Малфой приподнял бровь.

— Грязнокровка угрожает наследнику чистокровного рода? — он говорил спокойно, но в голосе сквозила едва заметная нотка напряжения.

— Не угрожает. Предупреждает, — парировала она, глядя прямо ему в глаза.

Он замолчал. Несколько секунд их взгляды сцепились в молчаливой дуэли. И вдруг его губы снова дёрнулись в ухмылке.

— Ты всё ещё думаешь о поцелуе, Эванс.

Она вспыхнула, отвернулась и натянула одеяло на голову, чтобы скрыть лицо.

— Ляг спать, Малфой. — её голос дрогнул, но в темноте он не видел её щёки, налившиеся жаром.

А он, устроившись на своей кровати, ещё долго смотрел в потолок, и ухмылка медленно таяла.

Блять. Как же она сводит меня с ума. Эти мысли не давали Драко покоя. Он лежал на спине, уставившись в потолок своей половины комнаты, и слышал, как Аврора тихо ворочается под одеялом. Её дыхание было неровным — значит, она не спит. Но делала вид.

Он сжал кулаки, едва не пробив костяшками простыню.

«Почему, почему именно она? Грязнокровка, с дерзким языком, с этими глазами, что будто прожигают насквозь. С рыжими волосами, которые невозможно не заметить даже в толпе. Почему я вообще позволил этому случиться? Поцелуй… Чёртов поцелуй. Её губы… мягкие, слишком тёплые. Ненавижу. Ненавижу то, что хочу ещё».

— Чёрт, — выдохнул он сквозь зубы так тихо, что сам едва услышал.

Аврора перевернулась на другой бок. Её голос прозвучал из темноты глухо, но чётко:

— Что опять, Малфой?

Он поджал губы. Она не спала. Конечно.

— Ничего, — сухо бросил он, но внутри всё кипело.

— Тогда заткнись и дай уснуть, — отрезала она, но в её тоне слышалась усталость, не злость.

Драко закрыл глаза, но воспоминание о её губах, об этих сантиметрах между ними, о том, как её дыхание обжигало его лицо — не отпускало.

«Это неправильно. Отец убил бы меня за одну только мысль. Друзья отвернулись бы. Она — враг. Её имя грязное. Она Эванс. Но почему, почему, чёрт возьми, я думаю о ней больше, чем о собственных планах, чем о приказах Волдеморта, чем о том, что будет завтра?»

Он перевернулся на бок, лицом к её кровати. В полумраке было видно лишь силуэт её плеча под одеялом.

— Эванс… — тихо произнёс он, почти шёпотом, сам не понимая, зачем.

Она не ответила. Может, уснула. А может, сделала вид, что не слышит.

Он прикусил губу.

— Ты сведёшь меня с ума, — прошептал он едва слышно, и сам себе пообещал, что никогда, ни за что не признается ей в этом вслух.

Но ночь была длинной. И впервые за долгое время Малфой поймал себя на том, что боится утра — ведь утром ему придётся снова смотреть ей в глаза и делать вид, будто ничего не произошло.