Я слышу голоса
Путей Господа мы не знаем, и его замыслы для нас - тайна. Глядя на колосок пшеницы или пчелиные соты, цепочку ДНК или далекие галактики - не нужно обладать острым зрением, а нужно обладать открытым сердцем, чтобы понять, что не могло это быть создано ни умом человека, ни миллионами лет совпадений. А потому - в Господа мы верим и посвящаем свою жизнь служению Ему. И тогда наше предназначение на этой земле будет нам открыто, когда наша душа будет готова принять его и последовать за ним - и не раньше этого срока, и не позже этого срока.
1
Отец Федор служил Рождественскую всенощную. И пусть не было ни алтаря - ни иконостаса, ни хора - ни прихожан, и ветер задувал вовнутрь снег - крыши тоже не было, но мороз отпустил и горел светильник, и отец Федор читал кондак. «Ангелы с пастырьми славословят, волхвы же со звездою путешествуют, ибо ради нас родилось Дитя младое».
Отец Федор вернулся в Утесы тому назад как две недели, но первым делом пошел не в старый дом, а к храму у реки, колокольня которого когда-то в ясную погоду видна была на десятки километров, и благостный, щемящий сердце перезвон разносился в далекую даль и в бескрайнюю высь. Все уносит вода, стирая след и память, и извилистая речушка с высокими скалистыми берегами, на одном из которых стояло село, помнила многое, но унесла - еще больше. Трижды перекрестился отец Федор с поясными поклонами - и вошел в церковную калитку. Храм стоял заброшенным почти тридцать лет - разграбленный, пустой, холодный. Хотели сделать зерносклад - не сделали, а началась война - и дорогу к храму забыли. Прости их, Господи, и очисти многое множество беззаконий. Первую службу в старом храме отец Федор решил начать в Рождество.
По завершении Великой ночи, в тишине и темноте, славя Христа со слезами на глазах, искренне, истово, священник бережно сложил кадило, старинный образ и Евангелие, затушил догоревшие свечи и вышел из пустого храма. Повернувшись к церкви лицом, он трижды с поклонами перекрестился, воздал славу Господу и повернулся к церковной калитке, как разглядел в темноте мальчика, лет двенадцати. Отец Федор остановился, не веря своим глазам, поставил сумку на снег и перекрестил подростка, но тот стоял на своем месте - в старой фуфайке, валенках и ушанке, запорошенной снегом. Отец Федор подошел к нему и притронулся к его плечу - но мальчик был настоящим.
- С Рождеством Христовым, отрок. Откуда ты здесь? - в изумлении спросил его священник.
Мальчик пожал плечами и не ответил.
- Где твои родители, почему один?
Мальчик снял варежки и скрестил пальцы двух рук.
- Что это? Где твои родители?
Мальчик показал тот же жест. Священник в недоумении посмотрел на него, а потом еще раз перекрестил.
- Откуда ты здесь, отрок? - попробовал он еще раз.
Мальчик показал в небо. Священник проследил за его рукой и увидел, что тот показывает на яркую звезду, единственную яркую в рождественском небе.
- Отрок, что это значит?
Мальчик показал на рот, а потом развел руками. И тут священник изумился еще больше.
- Так ты немой?
Мальчик закивал.
- Так, хорошо. Пойдем сейчас в село - найдем родителей.
Мальчик отрицательно покачал головой.
- Пойдем отрок, совсем холодно, ты же замерз. Пойдем.
Священник взял сумку, вышел из калитки, мальчик последовал за ним. Отец Федор, повернувшись к храму, еще раз трижды с поклонами перекрестился, и по сугробам они направились в сторону села.
- Как тебя зовут отрок? - спросил священник по дороге, оборачиваясь к мальчику. - Ты можешь назвать свое имя?
- О-я, - промычал немой.
- Толя?
- О-я.
- Коля?
Мальчик закивал.
Священник сделал еще несколько шагов и остановился как вкопанный.
Он снова повернулся к мальчику.
- Так тебя зовут - Николай?!
Мальчик кивнул.
Священник охнул и выпустил сумку из рук.
- И ты пришел ко мне в Рождество?! Что же это, Господи, как же слаба моя вера, укрепи меня. И ты хочешь пойти со мной? Тогда пойдем, - засуетился священник. - Я приготовил скромную трапезу, разделим ее, я тебя обогрею. Постой. Вот, возьми мои рукавицы, надень поверх своих, ты же совсем замерз. Идем за мной, здесь недалеко.
Они вошли в старую избу. Священник растопил потухшую печь.
- Подходи, Николай, обогрейся. Давай прочтем рождественский тропарь и кондак.
Мальчик сложил руки, благодаря священника, и закашлялся. После молитвы отец Федор разломил освященный хлеб.
- Садись, угощайся - чем Бог послал. Попробуй кутью. Голубцы с пшеничной кашей. Другим не богат, но я не ждал, не думал. Угощайся. А вот, подожди.
Священник вскочил, стал что-то искать. Нашел деревянный самодельный крестик - северной, особой работы.
- Вот, Николай, это рождественский подарок. Прими.
Мальчик осторожно взял крестик и поцеловал его.
- Знаешь, Николай, какие слова с детства будоражили мою душу? Это слова, с которыми Господь обратился к святителю Николаю Чудотворцу, когда тот хотел избрать чуждый ему путь: «Не здесь та нива, на которой ты должен принести ожидаемый мною плод. Обратись, и да будет прославлено в тебе Имя Мое». Разговляйся, Николай, и оставайся, сколько потребуется.
2
Дамы и кавалеры, а теперь - пасодобль!
Грянул марш, и матадор, сбросив плащ на красном подкладе, выступил на арену! Его шелковый пояс - загорелся в темном зале. Под оглушительный свист он повел свою партнершу - ослепительную, стремительную. В огненном платье до пола, с розой в волосах - зал безумствует. Коррида началась! Грудь поднята, плечи опущены, шаг с каблука - застучали кастаньеты. Взгляд из-под бровей - жесткий, напряженный. Страсть, борьба. Победа! Тореро прижимает к себе партнершу - зал вскочил. Дамы и кавалеры! Попросим наших танцоров вернуться на сцену, а завтра в «Ресурхименто» - марафон танго!
Роке вышел на улицу. Хотелось немного свежего воздуха. Он направился в сторону набережной - но в пятничный вечер там было слишком многолюдно, шумно, сновали автомобили. Нет, Роке свернул в переулок, а из него - в другой. В городе, разделенном на квадраты, сложно убежать от себя. То ли дело старые узкие улицы, где разноцветные двухэтажные, трехэтажные дома с балконами прижались друг к другу вплотную. Такие улицы могут неожиданно сворачивать или заканчиваться. Это оно - движение жизни, как танго, которое не поддается ни плану, ни рассуждениям.
Поежившись, Роке хотел накинуть пиджак, но сообразил, что оставил его в клубе. «Ах ты ж, будь ты неладен. Возвращаться что ли? Может, Мануэль его там приберет?». Идти обратно не хотелось. Роке достал из кармана брюк пачку сигарет, пошарил спички, но и их нигде не было. «Да чтоб вам... в пиджаке остались».
Роке огляделся и заметил на другой стороне улицы открытую лавку. Он развернулся и хотел направиться к ней через дорогу, как проезжавший мимо красный кабриолет ему посигналил. За рулем он увидел Франсиску. Ого! Они учились вместе какое-то время, но потом дела ее отца пошли в гору, и те переехали в другой район. Хотя они и были теперь разного круга, но иногда встречались и, наверное, могли бы быть друзьями, если б не ветер в голове у Франсиски. Избалованная, раньше она была другой. Роке помахал в ответ, автомобиль остановился.
Франсиска была из современных - носила костюмы, курила сигареты, любила джаз, недавно коротко постриглась - прямо не узнать, а сейчас вот - сидела за рулем новенького «Фиата». Ну, вылитая Марлен Дитрих - Венера в брюках.
- Привет, Роке, как дела? куда идешь? - поприветствовала она старого знакомого, которого любила за его непосредственность и простоту. Не то что большинство парней - строят крутых, а поговорить и не о чем. Не будь бы Роке таким простофилей - могли бы стать друзьями. Иногда обидно за него - какой он несерьезный, мальчишка.
Франсиска заглушила машину и достала из сумочки сигарету.
- Садись, покурим!
- Угостишь спичкой?
- Угощу, садись.
Роке сел рядом с ней.
- Пятьсот восьмой? Двадцать лошадей, восемь литров на сотню? - оглядел он новенького итальянца.
- Ага, осваиваю.
- Классно смотришься.
- Спасибо. А ты как? Танцуешь? Я слышала, как на открытом фестивале вы побили пару из Буэнос-Айреса.
- Да, - Роке погрозил пальцем кому-то в сторону, - нечего было строить из себя невесть что. Приехали такие, супер-пупер, а как вышли - показать-то и нечего.
Франсиска рассмеялась.
- Завтра марафон в «Ресурхименто», - продолжил Роке, - приходи, но только пораньше - клуб будет под завязку.
- Ого, танцуешь там?
- А как же!
- Всех победишь?
- Ну, это вряд ли, - улыбнулся Роке, - старшее поколение все-таки нас еще делает как дважды два четыре. Но это пока.
- Ладно, может и приду.
- И из Аргентины пары там тоже будут - посмотришь, как мы снова уделаем их, - продолжал Роке.
- Я и не сомневаюсь. Ни в футболе, ни в танцах Уругваю равных нету, да? – подмигнула Франсиска.
- А то. На двух Олимпиадах - вздули, на чемпионате - вздули. А с танго аргентинцам к нам лучше вообще не соваться.
- Мой отец тоже от футбола без ума. Ты бы слышал, как он ругался, когда футбол исключили из Олимпиады. Я тогда от него несколько новых слов услышала, ха-ха. Мы, кстати, ездили на Олимпийские игры в Лос-Анджелес - это было круто!
- Ого!
- Я бы тоже играла в футбол.
Роке рассмеялся.
- Ага, могу себе представить.
- Что ты себе можешь представить? - фыркнула Франсиска.
- В Англии вот одно время женщинам разрешили футбол, так столько пришло народу поглазеть, что тут же обратно запретили.
- Поэтому я играю в гольф.
- Получается?
- Ну да, учусь. Когда мы ездили в Штаты - купили клюшки. Как говорит Вирджиния Ван Ви, все еще изменится, женщины себя покажут.
- А кто такая Вирджиния?
- Гольфистка. Не слышал? – удивилась Франсиска.
- Нет.
- Ну а про Уолтера Хагена ты слышал?
- Честно сказать, нет, - пожал плечами Роке.
- Ну ты даешь, ты что? Четыре турнира в Штатах выиграл, два в Британии. Знаешь, какое его любимое выражение?
- Какое?
- Каждый раз он говорит: «Ну что, кто будет вторым?»
Они рассмеялись.
- Надо взять на заметку. Нет, гольф для меня - это что-то очень странное. Ходят, ходят, палками машут. Чего ходят, чего машут? Ходить по полю и махать палкой каждый осел может.
- Каждый осел?.. Ладно, Роке, мне пора. Давай, вылезай. И да, кстати, завтра на твои глупые танцы я не смогу прийти.
- Глупые?! Ну и дура!
- Сам дурак!
Роке вышел из машины и захлопнул дверь. Кабриолет завелся и укатил.
3
Голубые холмы становились все ближе.
Только теперь холодная рука, которая так долго сжимала сердце Ямво, начала отпускать. Конечно, он был уверен, что предки не оставят его племя, никогда не сомневался в этом. Но уже не смог бы сказать, сколько дней они шли - камни под ногами, песок, сухой буш. Половина скота, да что там половина, уже больше - перехода не выдержали, а люди верят его слову и идут за ним. А и куда им было идти еще? Вот только Ямво не мог им сказать, не должен был говорить, что идет он, в сущности, наугад. Идет он - по старой легенде, которую еще дед рассказывал ему, а тот слышал от своего деда, да и тот вряд ли видел своими глазами: что родина их была на севере, где чистая река и водопады, вдоволь пастбищ с высокой, намного выше человеческого роста травой, а посреди них - священное великое древо-прародитель. Что в этом правда, а что нет - скоро они это узнают, но вот холмы все ближе, и радостное предчувствие заставляет дрожать уставшие ноги, скот чувствует близкую воду, а люди приходят в оживление и прибавляют шаг.
Да, уходить нужно было раньше. Еще когда после смерти вождя его костер потушили, а хижину разрушили, именно он, Ямво, должен был сразу сказать своим людям, что пора уходить - а он медлил. Сколько ему об этом твердила Оджечи - что она это чувствует, видит во снах. Она шла теперь близко, следом за ним. Как же она красива - ее красноватая, окрашенная охрой кожа горела на солнце. Длинные косы спускались ниже лопаток. Скоро, скоро мы снова услышим твои песни. Ты будешь танцевать, и петь о нашей новой земле. А сейчас, пока ты идешь, пусть спит на твоей спине наша малышка, а жемчужное ожерелье на ее шее сверкает десятками искр. Скоро мы найдем свой новый дом, разведем огонь. А сейчас - пусть красавица спит, и предки пусть уберегут ее от того, что довелось узнать нам.
Люди заволновались, остановились.
- Мама, мама, что это? Там, ну там, посмотри! - старшая дочь, Свана, нарушила ход мыслей, подбежала и стала показывать туда, куда уже смотрели другие. Ее острый взгляд разглядел вперед старших, как колышется, движется что-то впереди, у горизонта. Там, в раскаленном, дрожащем воздухе передвигалось - что это? - стадо? Да, это стадо, а значит - там люди, должно быть - пастухи. Кто они, какие люди? Ведь это не могут быть белые люди, а значит - не погонят их прочь.
Ямво остановился. Долгая и тяжелая дорога подходила к концу, и теперь предстояло решить - идти вперед или искать дальше чего-то другого, неизвестно - чего? И хотя решение было ясным, сил продолжать дорогу не было, но Ямво позвал мужчин на совет.
Женщины составили на землю кувшины, выдолбленные из тыкв, в которых еще были остатки воды, и встали в стороне. Дети нашли игру, нехитрую - кидать камни, вот кто беззаботен всегда! - но Свана встала рядом с матерью. Хотя две косички еще свисают на ее лицо - скоро и она пройдет обряд, выберет мужа и откинет косы на шею. Свана зажмурилась, а когда открыла глаза - отец подошел к женщинам и объявил решение: мы идем к людям. Дети бросили игру и повели скот вперед, за мужчинами. Женщины подняли нехитрое добро. Теперь уже отчетливо было видно, что впереди - большое стадо, а кто-то разглядел пастухов. Да, это должны быть добрые люди, которые могут помочь, а не белые дьяволы с душами гиен и шакалов.
Пастухи разглядывали подходившее к ним племя. Мужчины чудного племени были безоружны. У женщин руки и ноги были украшены десятками браслетов, волосы сплетены в длинные косы, а груди - непокрыты. Ямво первым обратился к старшему из пастухов и заставил удивиться их снова. Он говорил на одном с ними языке, а значит - это необычное племя было одной крови, но речь звучала так странно, что пастухи не могли понять - кто стоит перед ними, откуда эти люди могли быть. Ямво, с не меньшим интересом, как и другие соплеменники, разглядывая пастухов, поприветствовал их и сказал, что они пришли издалека с мирными помыслами и ищут воду и место для отдыха. Старший из пастухов кивнул незнакомцам в ответ и распорядился младшему проводить людей в деревню. Ямво поблагодарил за помощь, и племя направилось в сторону холмов.
Возраст молодого проводника угадать было сложно. Его шаг был размеренным, руки и ноги крепкими, но на голове не было тюрбана. Он заверил Ямво, что деревня рядом и вождь обязательно их примет. Ямво вежливо кивнул, после чего проводник замолчал и сбавил шаг, чтобы не идти в ногу с тем, кто, видимо, является вождем. Украдкой пастух продолжил разглядывать диковинных людей, пока его взгляд не остановился на Сване. Он с удивлением разглядывал ее набедренную повязку из шкуры на кожаном поясе, украшения на ногах, руках и на шее, когда их взгляды встретились. Пастух смутился, а потом сбавил шаг еще и пошел чуть в стороне.
Солнце клонилось к закату, когда племя с проводником достигло деревни, обнесенной высоким частоколом. Внутри виднелись около полутора десятка больших хижин. Молодой пастух попросил подождать и вошел в деревню, а вскоре вернулся и позвал Ямво. Пока того не было, из деревни вышли женщины, вынесли воду, молоко и поспешили уйти. Тут и там через забор на чужаков глазели местные дети, которых одергивали их матери и пытались затолкать в хижины. Стало темнеть и холодать, когда вышел Ямво. Он выглядел уставшим, люди его обступили.
- Нам разрешили остановиться рядом, - обратился он к своим соплеменникам, - и мы можем оставаться здесь, сколько потребуется. Шаман спросил совета у предков, и они добры к нам. Вождь сказал, что воды и пастбищ хватит на всех. Сегодня мы ночуем здесь, а завтра пойдем на поиски подходящего места для нового дома, там разведем огонь. А нас с тобой, - обратился он к Оджечи, - вождь зовет остаться на ночь в его хижине. Позови Свану, проходите за мной.
Люди стали укладываться на шкуры, готовясь к короткому ночлегу, а Ямво со своей младшей, а теперь ставшей единственной женой и обеими дочерями вошли в хижину вождя.
4
Новые хижины строились быстро. Выкопанный в первый же день колодец был полон воды, а пастбища - богаты травами. Местное племя все больше проявляло интерес к новым соседям. Женщины стали заходить, чтобы предложить утреннего молока, а оставались до середины дня, разглядывая украшения друг друга - бусы, браслеты, ракушки - и меняясь ими. Мужчины стали чаще пасти скот вместе, уходили и на два, и на три дня, рассказывая по вечерам у костра друг другу истории, в которых, как всегда, были и вымысел, и правда. И все пошло своим чередом. Как будто не было этого перехода через безжизненную землю. Как будто племя жило здесь уже давно, а не только что спаслось от так близко подошедшей к ним смерти. И когда пришла пора ежегодного дня инициации, на котором в мужчины, среди прочих, должны были посвятить младшего сына вождя старой деревни, было решено провести этот обряд вместе.
За день до этого пастухи уходили на дальнее пастбище. Вернулись уже поздно, когда зажглись первые звезды, и только тогда огонь занесли на ночь в хижину Ямво. Там уже спали дети, которые завтра должны были пройти посвящение. С раннего утра деревне предстояли большие приготовления, и в первую очередь, с восходом солнца - молитва с детьми, которую должен был прочесть Ямво.
И вот, как только звезды потухли, но солнце еще не успело показаться над горизонтом, пока еще пробирал ночной холод, Оджечи, укутавшись в шкуру, как и каждое утро, вышла вместе с другими женщинами своей деревни к колодцу за водой, а потом на скотный двор. Подоив коз, она принесла Ямво свежего теплого молока. Жерди их главной хижины еще пахли глиной, да и крыша была не завершена. Оджечи предстояло в этом сезоне много работы - заготовить тростник, принести больше глины. Но сейчас очаг горел, дети спали, а Ямво пил свежее молоко, ласково глядя на свою Оджечи. Все было хорошо.
Не спеша допив молоко, Ямво вернул Оджечи тыквенный сосуд.
- Ну что, все готово к большому празднику? - спросил он.
- Да, - улыбнулась Оджечи, - мы с женщинами приготовим сегодня много угощений. А ты не забыл песню посвящения? Споешь ее? Когда ты пел ее последний раз?
- Шутишь ли ты? Конечно, я спою ее. А ты помнишь, как я ее пел в тот день, когда ты выбрала меня своим мужем?
- Помню, Ямво. Твоя песня летела по саванне, и предки дали нам сильных мужчин... А мне - тебя.
Ямво помолчал, а потом продолжил, но уже вполголоса.
- Скажи, я увидел вчера шрам на плече у Сваны - откуда он?
Оджечи пристально посмотрела на своего мужа.
- Ты что, Ямво? Она вчера неловко подала мне жердь. Ведь я учу ее всему, что умею...
- Оджечи, откуда он? - оборвал ее Ямво и приподнялся.
- О чем ты, Ямво? Я замешивала глину, а Свана носила мне жерди. Я ведь должна все показать ей, как ставить...
- Оджечи, - снова остановил ее Ямво, - я разговаривал со Сваной вчера, и она сказала мне, что ты даешь ей самую тяжелую работу.
Оджечи тоже приподнялась с колен.
- Самую тяжелую работу, она тебе сказала?! - Оджечи изменилась в лице. - А кто принес эти жерди в деревню, она тебе сказала? Кто вычистил вчера скотный двор - она не сказала тебе? Что еще она тебе сказала?
- Оджечи, тише! - рассердился Ямво. - Разбудишь детей! Я тебе уже говорил, что буду радоваться, если ты будешь относиться к Сване поласковей. Она еще ребенок.
Оджечи замолчала. Она рассердилась. Муж не хотел понимать, что она приняла Свану, как родную дочь. И та всегда звала ее мамой, никогда не делала разницы между ней и старшей женой Ямво. О, как же первая жена Ямво злобно смотрела на нее, когда Ямво объявил, что выбрал младшую жену, и ввел Оджечи в дом. Но когда первой жены не стало, как и сына Ямво, тот состарился за один день, его морщины стали глубокими. Свана на целый год сняла браслеты с левой ноги, и Оджечи скорбела вместе с ней. А теперь Оджечи все чаще прикрикивала на Свану, и правда - мало ее жалела. Но ведь Оджечи теперь носила в привязи на спине их с Ямво младшую дочь, и ей, конечно, было настолько тяжелей, настолько было больше хлопот! А Свана сама хороша - не хотела ее слушать, делала все наперекор. Даже Ямво в последнее время приходилось повышать голос на Свану, чтобы одернуть упрямицу.
Поэтому сегодня утром, когда Ямво после молитвы отпустил детей готовиться к церемонии, а сам отправился вместе с мужчинами пасти скот на ближнее пастбище, Оджечи неожиданно сказала Сване, что ее помощь сегодня не нужна, и принялась укладывать солому на крышу одна. А что за чудесное было утро! Как вкусно пахли высокие травы! Каким синим было небо! Какими тонкими, какими высокими были полоски белых облаков! Вчера Свана допоздна смотрела на звезды, пока отец не заставил зайти в хижину, а сейчас и вовсе она оказалась предоставлена сама себе. Свана вышла из деревни и, раздумывая, чем бы занять свой день, так неожиданно свободный, решила отправиться собирать коренья и травы.
В саванне становилось жарко, земля раскалилась. Деревня осталась в стороне, но Свана этого не замечала. Она обмазывала свое тело смесью коры камфоры и охры и становилась самой красивой. Шаман разрезал живот козы и стал гадать - он предсказал ей встречу. А вот он и появляется - и из всех девушек в деревне глядит только на нее. Она откидывает свои косички на шею, и вот она уже строит их новый дом, и не просто - а главную хижину, ведь духи сказали шаману, что ее избранник скоро станет вождем. И его уже выбирают вождем, но все глядят только на нее, а на ночь огонь теперь заносят в их хижину.
- Здравствуй, Свана. Ты разве здесь одна?
Свана в изумлении остановилась и подняла глаза. Где она? Ого, как далеко ушла! Перед ней стоял молодой пастух, который провожал их племя в самый первый день.
- Да я... недалеко, - Свана растерялась.
- А я к вам. Вождь просил передать подарок к церемонии. От вашей деревни тоже несколько мальчиков готовят в посвящение? А я и не думал, что ваши девушки ходят одни так далеко.
- А-а-а.. Так я же рядом. Мама сказала, что ей пока не нужна моя помощь, вот, я пошла... собирать травы. А мужчины там, на ближнем пастбище. Ты к ним идешь?... Фу, это у тебя гусеницы что ли?! - Свана вдруг с отвращением показала на сжатый кулак правой руки пастуха.
- Да нет... - смутился пастух. Он отвел руку за спину и стряхнул жареных гусениц на землю.
Свана хихикнула.
- У нас мальчики тоже жуют их все время, гадость. И у вас? Терпеть не могу.
- Нет, нет... А ты ведь дочь Ямво, да?
- А откуда ты знаешь?
- Так я слышал, в разговоре. И куда идешь?
- Вот, - Свана неопределенно повела рукой. - Вообще мне пора возвращаться.
- Так я тебя провожу?
- Ладно.
Они направились в сторону деревни. Пастух решил представиться.
- А меня зовут Иланде, - сказал он.
- Странное имя, - Свана засмеялась.
- Да? Ну, может быть. А про вас говорят, что вы перешли полпустыни, когда вас выгнали с земли. Да?
- Да, - вздохнула Свана, - белые сказали всем уходить, когда началась война. Наш вождь пошел к белым - сказать, что у нас нет оружия. У нашего племени, правда, ни у кого нет оружия, ты же видел. Наш вождь сказал, что призовет на помощь духов и потребует от белых оставить наше племя в покое... Но он не вернулся. Мы долго ждали, но потом мой отец увел наших людей. Другие племена пошли на восток, а мы на север. Отец сказал, что мы когда-то пришли отсюда, с севера, а значит здесь и найдем свой новый дом.
- Да, я знаю об этой войне. У нас в деревне живет Мозес, он пришел с запада, от океана, правда - один. Так он столько всего рассказывает - я даже не знаю, можно ли верить хотя бы половине. Как в пустыне цветы за ночь расцвели. Как он видел гиен с большим хвостом вместо ног, как пальмовый лист, которые плавают в океане и потом лежат на берегу. Ну, всякое. Мы обычно все хохочем, когда он начинает свои истории.
- Где он их видел?
- Кого?
- Гиен, с пальмовым листом.
- Не знаю. В океане.
- И он тоже плавал по океану? - Свана рассмеялась.
- Да не знаю, говорю же тебе.
- И у Мозеса тоже был пальмовый хвост?
- Какой еще хвост? Зачем?
- Ну чтобы плавать. С гиенами. А они не покусали его?
- Слушай, Свана, он тоже будет на обряде, вот сама его и спросишь. Мне-то откуда знать?
- А где твой тюрбан? - Свана совсем развеселилась.
- Какой тюрбан? У меня нет жены, - Иланде заулыбался.
- Почему?
- У нас всего шесть коров. Две козы, куры да ящерицы по двору бегают. Кто меня выберет?
- А почему у тебя нет пяти нижних зубов? Это у вас такой обряд - выбивать мальчикам по пять зубов, вместо четырех?
- Нет, нет. У нас так же, как и у вас - по четыре, а пятый я выбил сам, когда упал.
- Откуда ты мог так упасть?
- Да не важно, просто упал.
- Так говори теперь, раз начал!
- Я начал?
- Ну, говори.
- Ну, с осла.
- Как-как? Откуда упал? – расхохоталась Свана.
- Слушай, это было не смешно. Если захочешь, потом расскажу.
- Ну ладно. А все-таки интересно посмотреть гиен с пальмами вместо ног.
- Я сказал с хвостом вместо ног. Большим, как пальмовый лист, а вообще - без разницы. Я тоже смеялся, когда первый раз услышал.
С разговорами и шутками они дошли до деревни и стали прощаться, договорившись увидеться вечером у костра.
- Свана! - окликнула ее Оджечи, когда та вошла в деревню. - Ты где ходишь? Иди молоть кукурузу.
И Свана пошла к женщинам, которые размалывали зерна большими булыжниками, чтобы приготовить угощения к вечернему обряду.
5
Вечером, после посвящения, после танцев и праздничного ужина, молодые ребята из обоих племен собрались у малого костра. Девушки, с красно-коричневыми телами, окрашенными охрой, принесли на головах побольше сухих веток, и пламя поднялось выше человеческого роста. Пока мужчины общались с душами предков возле главного священного огня и далеко по саванне разносились их ритуальные песни и бой барабанов - женщины обсуждали последние новости в стороне, а у юношей и девушек было вдоволь времени, чтобы лучше познакомиться друг с другом. Ну и конечно, это было время для легенд и историй, а лучшими из них считались те, которые рассказывал Мозес.
Он пришел один, несколько сезонов назад. Высокий, худощавый, чужак, странник. Он скитался, по всей видимости, уже давно. Мужчины плохо приняли его, но разрешили остаться. Он построил небольшую хижину с краю, строил ее сам, чем вызвал немало смешков в свою сторону, но ни на что не обижался. Зато оказалось, что он умеет делать удивительной красоты клинки, и вообще множество поделок, так что голодным он никогда не был. В последнее время Мозес все чаще заговаривал, что собирается уходить дальше, а куда - не знал он и сам.
Подойти к священному огню Мозес сегодня не мог - он был другой крови, другого рода. Но молодежь охотно позвала его к себе.
- Мозес, Мозес! Давай сегодня про гигантские хижины в океане! Ты их видел?
- Мозес, давай лучше про дымящие повозки!
- Нет-нет, слушай, Мозес, ты мне рассказывал про то, как океан однажды стал кровавым, закипел, помнишь? А потом на берег выбросило мертвую рыбу и человеческие кости, помнишь? Расскажи еще раз нам всем.
- Ой, страшно, не надо про это, да ну вас.
- Давай, давай, Мозес. Кому страшно - идите к женщинам. Давай, Мозес, про кровавую рыбу!
Мозес улыбался. Всех ребят: и старших, и младших он любил, как своих детей, которых, по всей видимости, у него никогда не было.
Свана сидела рядом с Иланде.
- Вот и наш Мозес, про которого я тебе говорил утром. Сейчас он расскажет что-нибудь такое, что ты спать не будешь всю ночь. Его страшные истории - самые лучшие.
- Я тоже люблю страшные истории, - повернулась к нему Свана, - но лучше смешные. Про то, например, как кто-нибудь упал с осла и выбил себе пятый зуб, а потом не хотел признаваться.
- Да ну тебя.
Тем временем Мозес уселся у костра.
- Страшную историю про океан? («Давай, давай, чтобы мурашки побежали», - закричали подростки). А не испугаетесь? («Не-не, мы еще и не такое слышали»). Вы слышали истории, страшнее моих? Ну что ж, может быть. Но самой страшной историей, ребята, может оказаться настоящая жизнь. Надеюсь, дети, вы никогда этого не поймете. А вот вам и история. Однажды, мы шли вдоль берега океана («Да-да, сегодня днем он шел, пока дремал, после обеда, мы видели, ха-ха-ха», «Тихо вы там, не мешайте! Давай, Мозес!», «Да надоело эту ерунду слушать», «Надоело - не слушай»). Вы будете слушать? («Да замолчите вы там! Говори, Мозес, мы слушаем»). Я шел с двумя мужчинами («А океан - он какой?»). Океан - он бесконечный. («Не перебивайте, давай дальше, про рыбу»). Ну так вот, мы втроем убежали от белых, но это другая история... Мы шли втроем и услышали глухой гул. Страшный, прямо из глубины воды. Океан забурлил, и вода стала темно-красной, как кровь, когда режут козла. Над водою поднялся столб дыма, огромный, и запахло падалью. Мы упали на песок, а огромные волны стали выносить на берег сначала мертвую рыбу, а потом белые кости, и мы увидели, что это - человеческие кости. А когда все стихло, то появились два острова, но когда мы побежали со всех ног, а напоследок обернулись - то эти острова уже скрыло под водой. («А что это было?»). Я не знаю, но думаю, что это был знак. Предки показали, что злы на людей, за то, что они продали свою землю, и я видел сам, что их месть была страшной.
- Какую землю, Мозес? - спросил Иланде. - Расскажи все сначала. Здесь новенькие.
- Я говорю про землю у океана, Иланде. Земля щедра к тем, кто любит ее, но может быть жестока к тем, кто относится к ней без уважения. Люди, которые пришли к океану с севера, даже не из этих мест, еще дальше, стали считать эту землю своей, но не относились к ней, как к своей, не держались за нее. И когда на огромных кораблях («А-а, вот как эти хижины называются - корабли, я вот про них и говорил») приплыли белые, люди продали им свою землю - за безделушки для женщин, старые ружья для мужчин, из которых те и стрелять-то так и не научились («А ты умеешь?»). Я? Да, я пострелял. Но я сейчас не об этом, вы меня слушаете? («Да, да, все, молчим»). Не перебивайте и слушайте. Не повторяйте того, что натворили эти глупые люди.
Мозес подождал, пока все притихнут, а затем продолжил.
- Белые поселились у океана, на купленной за бесценок у местных племен земле, хотя предки им запрещали продавать свои земли и говорили, что они должны их защищать. Но когда люди не послушали и продали землю, то предки наслали засуху - источники пересыхали, пастбища превратились в песок и камни, люди стали голодать. И тогда мужчины пошли работать к белым - пасти их скот, копать землю, строить дороги. Но этого было мало, засуха продолжалась, и стали голодать дети, а белые потребовали еще больше земли и воды. И тогда к белым пошли женщины и стали продавать себя. Белые поняли, что люди этих племен - не уважают ни свою землю, ни самих себя, не стоят ничего, и сказали им уходить совсем и оставить им всю свою землю. И тогда началась война.
- Ты видел эту войну?
- Я не только видел эту войну, и я сам был на этой войне. Я и был этой войной. Мы стреляли друг в друга из ружей. Мы кололи друг друга ножами. Но эти племена, которые продали сами себя, это были трусливые племена. Они побежали. А куда им было бежать? Дорога была одна - в Калахари. И хотя белые люди на той стороне пообещали спасти всех, кто сумеет дойти до них, но источники были отравлены, и люди умирали, а белые солдаты на лошадях и верблюдах гнали их пулеметами дальше, на смерть. Люди копали землю, огромные ямы, в пять-шесть человеческих ростов в глубину, но воды в них не было. Это страшное зрелище, стоял запах смерти. Большинство пошли в пустыню еще дальше, надеясь ее перейти. Я не знаю, что с ними стало, но вряд ли многие выжили. А я и еще несколько мужчин моего рода развернулись и пошли солдатам навстречу. Мы решили встретить смерть в бою, взяли ружья, сколько было патронов, ножи. Но в живых остался только я, и белые сумели меня схватить, заковали в цепи, увели на Акулий остров. Там я и пробыл много и много времени.
- А что это за остров?
- Страшный остров. Там стояла огромная деревня. Мы работали на белых - делали тяжелую работу, которую человеку и сделать-то было невозможно. Люди умирали - от работы, побоев, от голода, болезней, и если за день выносили из деревни меньше десятка мертвецов - считалось, что либо работа в тот день была слишком легкой, либо еда слишком хорошей, либо рабы попались живучие. А мы и вправду были живучими. Не знаю, почему мы все это терпели. Наверное, потому что боялись или на что-то надеялись. А потом появился человек, которого называли лекарем, но он лекарем не был. Он забирал людей в свою большую хижину, и мы слышали, как они кричали. Очень страшно. И никто не возвращался. А когда на моих глазах били кнутом женщину с ребенком - я точно решил бежать, даже если это будет стоить мне жизни. Эта женщина шла передо мной, несла ребенка на спине и упала без сил. Белый усатый солдат на лошади стал бить ее кнутом, не жалея, по спине. Как младенец кричал - я слышу эти крики до сих пор. Я просыпаюсь от них по ночам. Но женщина молчала. Ее били кнутом, и я думал, что она уже не встанет, но она встала и пошла вперед. На смерть. В ту ночь я бежал, а со мной еще четверо. Двоим из нас спасти не удалось. А я - сижу здесь.
Мозес замолчал.
- А как ты перешел через Намиб? Расскажи об этом.
- Да я не знаю, как я смог перейти. Я думаю, что я тогда увидел чудо. Вот вы не знаете, а пески у берега - бело-желтые, но чем дальше в пустыню - они становятся красными. И начинаются горы из красного песка - огромной высоты. Я не смогу вам их описать, но я чувствовал, какие они древние. Я чувствовал, что мы потревожили их сон и они нас не отпустят. Мы шли четыре дня. Вода у нас закончилась давно, еды и так не было никакой. Одни змеи и скорпионы под ногами. А на пятый день песчаные горы расступились - и земля стала белой. Растрескавшаяся белая глина. А на ней - сухие стволы мертвых деревьев. Это было страшно. Я не верил своим глазам и не мог понять, вижу ли я это в самом деле. Но деревья были настоящими. Я не знаю, сколько им было лет, как давно они могли там стоять. Их стволы были сухими. Ни капли воды. Мы упали на землю. Мое сердце билось со страшной силой. Мне хотелось просто заснуть. Мы упали и поняли, что это смерть. Мы приготовились встречать ее как мужчины. Стало холодно. Мы лежали на холодной земле и прощались друг с другом, хотя вряд ли это можно было назвать прощанием - говорить мы почти не могли... И пошел дождь... Я думал, что я уже отошел к предкам, но это было наяву. Пошел дождь - и я ловил ртом воду, а потом стал ее собирать, как умел. Дождь шел всю ночь, а наутро, когда стало светло, каменная земля покрылась цветами. Я видел это своими глазами - земля, которая только что чуть не убила меня, была устлана цветами. Я чувствовал их аромат. Земля простила меня. Я заплакал и услышал голоса своих предков. Они сказали мне, что я должен встать и пойти. Что я должен передать другим свое новое Знание. Двое моих товарищей навсегда остались в Намибе, а я пошел вперед, через горы. Сколько еще чудес я еще видел... Так что и здесь я не останусь надолго, друзья. Предки выбрали меня и даровали мне новую жизнь, почему – не знаю, но теперь нет такой силы, которая меня удержит. И вы, дорогие мои друзья, расскажите своим детям, когда они у вас будут, то, что вы услышали от меня. Надеюсь, вы никогда не поймете, что мои истории были правдой.
Костер затухал. Пора было расходиться. Свана прижалась к Иланде.
- Мы завтра увидимся?
- Я приду. Ты сможешь выйти из деревни?
- Я выйду, я обману маму, только ты приходи.
- Дождись меня. Когда начнется зной днем и все лягут на отдых - выходи в это время. Встретимся на том же месте, где и сегодня утром. Я буду тебя ждать.
- Я приду к тебе.
Иланде обнял Свану, прикоснулся к ее обнаженной груди. Свана убрала его руку.
- Приходи завтра, понял?
- Я приду завтра. Я не смогу спать, пока мы снова не увидимся.
6
Заканчивался сезон дождей. Старое племя направилось на север, к святым водопадам - на ежегодную встречу с душами предков. Уходили на два дня. К месту погребения своих предков вели стадо коров, чтобы показать их предкам, а по возвращению - принести одну в жертву. Без этого - не миновать беды, падежа скота, болезней или других несчастий, на которые так богат тяжелый сезон засухи.
Один Мозес остался в старой деревне - его предки были далеко, и поклониться им он мог только в своих мыслях. Вечером второго дня он явился в новую деревню - принес удивительной работы ожерелья, которые обменял у женщин на зерно. Он уже окончательно собрался в путь и готовил запасы. Не успел он по завершению мены выйти за изгородь, как его догнала и окликнула Свана.
- Мозес! Здравствуй! Ты уже уходишь? Подожди!
Он остановился и поставил свертки на землю.
- Здравствуй, Свана. А ты подросла! Я тебя давно, оказывается, не видел. Ну как ты?
- Мозес, можно тебя попросить кое-о-чем?
- Тебе - можно. Проси.
- Мозес, когда Иланде завтра вернется - мог ты ему передать несколько слов?
- Иланде? Почему нет? Что передать?
- Но можно тебя об этом попросить между нами?
- Хорошо, между нами. Говори.
- Мог бы ты ему передать, что завтра сразу после обеда я снова буду в том же месте. Он знает. Я просто должна вернуть ему одну вещь... это ничего такого... но мог бы ты ему это передать?
- Конечно. Но я могу и передать эту вещь, если хочешь.
- Нет, я передам сама. А ты скажешь? Но только ему.
- Хорошо.
- Спасибо, Мозес. Спасибо тебе большое. Пока!
- Пока... Свана! Подожди. Стой. Подойди сюда. Я ведь знаю про ваши встречи. Люди говорят, понимаешь?
- Что говорят?!
- Ну как? Сейчас племя вернется и наш вождь придет к твоему отцу. Он тебе об этом говорил?
- Что говорил? - сердце Сваны замерло.
- О выборе старшего сына.
- Каком выборе?
Мозес осекся.
- Я, видимо, не должен был говорить об этом. Я передам Иланде, но лучше бы вам так не встречаться. Ведь люди станут говорить и дальше, может выйти нехорошо.
- Стой, стой, кто кого выберет?
Мозес помолчал, а потом нерешительно продолжил.
- Ты - и старший сын нашего вождя. Наверное, твой отец не успел тебе сказать. Ты тогда меня не выдавай. Сохрани пока тайну - не говори про наш разговор.
Земля уходила из-под ног, или это голова закружилась на солнце. Свана побежала в деревню. Мозес с плохим предчувствием поднял свертки и зашагал прочь. Кажется, он вмешался в то, во что никак не должен был вмешиваться. Не должен был принимать просьбу. Как сейчас ее выполнить? Что он должен сказать?
- Мама, мама, - Свана забежала на скотный двор посередине деревни, где Оджечи обновляла изгородь.
- Ты что?
- О чем отец должен сказать мне, мама? Что он должен мне сказать?
- О чем ты говоришь?
Оджечи выпрямилась и устало посмотрела на приемную дочь.
- Я не маленькая девочка. Я скоро буду выбирать мужчину. Что отец хотел мне сказать об этом? Говори, мама. Почему вы мне не говорите?
- Свана, поговори с отцом сама, когда он вернется, хорошо?
- Что там про сына старого вождя? Что, мама?
- Свана, тише. Это глупый Мозес тебе что-то наболтал? Злые люди внушили ему злые мысли. Не слушай. У него ни предков, ни места на земле. Это он тебя так разволновал? Пусть уходит на радость шакалам, а нам здесь оставаться, Свана, другой земли у нас нет. Старый вождь - он мудрый вождь, он много доброго сделал, мы должны быть ему благодарны. Только благодаря ему - мы здесь. А теперь он делает нам еще одно доброе предложение. Это самое доброе, что он мог сделать для нас, пока сам не отошел в мир предков. Ты же видишь - он не молодой, а теперь его старший сын вырос. Мы породнимся племенами! И эта земля станет нашей, Свана! Мы обретем свой дом, а твой отец сможет быть избран вождем нашего племени. Он поговорит с тобой, как только старое племя вернется. Представь - ты будешь дочерью вождя, твоим мужем будет сын вождя, а значит – он сам потом сможет стать вождем. Может быть, даже обоих племен. Мы с твоим отцом тоже не всегда будем рядом, и нужно думать далеко вперед. Ты умная девочка. Твой сын станет вождем двух племен, твои дочери смогут выбрать лучших мужчин. Вы будете жить на своей земле, ни в чем не нуждаться. Какого счастья еще можно желать для своих детей? Отец поговорит с тобой. Все будет очень хорошо. Отец скоро придет.
Не помня себя, Свана пошла к хижине. Оджечи принялась за прежнюю работу. Сделав несколько шагов, Свана развернулась и тихо вышла из деревни.
Ускоряя шаг, а потом и вовсе бегом, со всех сил, она помчалась - туда, на место встречи с Иланде. Уж нет! Она не вернется в деревню, пока не увидит его. Она должна поговорить с ним. Она будет ждать его - хоть всю ночь, хоть целый день. Она не выберет сына глупого старого вождя - еще более глупого, чем тот сам. Она выбирает Иланде, богат он или небогат. Другому не бывать, и ее настоящая мама сказала бы ей также, если бы была рядом. Она бы ее поддержала. Пусть злая Оджечи говорит, что хочет, но либо она вернется женой Иланде, либо не вернется совсем. И пусть плачут. Другого не будет!..
Старое племя пришло в деревню очень поздно. Ямво с другими мужчинами, с факелами в руках, уже ходили по саванне в поисках Сваны. Не откладывая, Мозес зашел в хижину Иланде и передал ему просьбу девушки.
- Когда она меня будет ждать? Как она сказала? Точно завтра? – заволновался Иланде.
- Завтра, завтра. Но Иланде - не спеши. Давай сядем, поговорим. Мне, конечно, трудно давать тебе советы. Но ты просто знай - ее отец не станет вождем, пока у него не будет своей земли. Садись. Ты это понимаешь? А для Сваны пришло время выбирать мужчину. Она может выбрать сына нашего вождя. Ты понимаешь это? И ты должен будешь уступить. Поговори с ней сам, сейчас, пока не поздно. Вы оба для меня - как собственные дети, и я боюсь, что может случиться беда. Ты это понимаешь, Иланде? Попроси нашего шамана обратиться к предкам за советом, если сомневаешься. Он не скажет тебе плохого. Он очистит твою душу. Я знаю и Свану, и тебя, поэтому говорю с тобой.
- Она не выберет его, Мозес. Этого не будет.
- Пусть выберет, Иланде. Сейчас - пусть выберет. Это будет лучше для всех - сейчас. Послушай, ведь вы оба останетесь здесь. Ты понимаешь? Это будет - потом. Мало ли что может произойти потом. А сейчас пусть выберет. Убеди ее. Не создавай раздор. У вас горячие головы. Поговори с ней сам.
- Хорошо, Мозес, хорошо. Я поговорю с ней. Иди.
- Хорошо? Тогда хорошо. Не спеши. Обдумай.
- Иди, Мозес. Я все понял, иди.
- Тогда я пойду.
Но стоило Мозесу выйти из хижины, как Иланде вышел за ним. Как же он мог там остаться! Слова Мозеса обожгли его сердце. Как стало душно! Тесно в этой деревне, в этом частоколе! Иланде вышел из хижины и направился из деревни прочь, в саванну, в ночной воздух.
Оставьте его одного! Дайте его ногам унести его прочь от беды!
- Иланде!
Он оглянулся. Старший сын вождя шел к нему и протягивал миску с мясом закланной коровы. Лучше бы он остался у костра.
- Мы садимся на ужин, Иланде, куда ты бежишь? Помянем добрыми словами наших дедов и прадедов!
Какой дьявол опустился в этот вечер на саванну? Какие духи разгневались на людей?
- Давай отойдем в сторону, я должен тебе сказать несколько слов, - попросил Иланде.
Они вышли за частокол. Иланде пропустил своего соперника вперед, а потом схватил с земли камень, размахнулся и со всей силы нанес удар по затылку. А потом еще один, и уже упавшему - еще.
Свана задремала, прижавшись к стволу акации, когда услышала отдаленные крики мужчин и женщин. Она вскочила. Это точно со стороны старой деревни. Что там за суматоха? Но не только ее одну потревожили люди. Вместе с ней в высокой траве был кто-то большой. Этот рык нельзя было ни с чем спутать. Свана закричала, но огромный лев уже изготовился к прыжку.
7
Нельзя было сказать, что Мануэль рожден для танго. Лучше было сказать - что танго рождено для Мануэля. Начинал он с пасодобля - не здесь, не в клубах Монтевидео, а еще когда был подростком, в своем городке - на танцевальных поединках равных ему не было. А когда его семья переехала в столицу - он и танго нашли друг друга. Танцевал он и румбу - эротичную, знойную, но это было не настоящим, не вызывало столько эмоций, не увлекало. А вот танго - рожденное здесь, в кварталах Монтевидео, риоплатское, страстное, свободное - было всей его жизнью. Танец захватывал, вел его, заставлял забыть обо всем остальном, и счет времени терялся.
Сейчас они вдвоем с Роке - вот достойный соперник! и лучший друг! – в расстегнутых рубахах сидели на белом песке на берегу Ла-Платы и тянули ром из горлышка. Прохладный дневной бриз спасал от жары. Темно-бордовые цветы алое вдоль променада горели на солнце. Наверное, полгорода в этот прекрасный выходной высыпали на пляж - дети строили песочные замки, мужчины играли в футбол и волейбол.
- Как там эти сухари, интересно, расслаблялись в своих в Штатах все это время? - Мануэль протянул бутылку Роке.
- Придурки. Сухой закон их и погубил, - Роке сделал большой глоток.
- Ты не знаешь, что ты всегда со мной, - затянул Мануэль.
- Я жив тобой одной, - подхватил Роке, и вдвоем они стали распевать во всю глотку «Кумпарситу».
- Вот, думают, наверное, придурки.
- Тебе-то какое дело? - Роке лег на песок.
- Да в общем-то никакого, - Мануэль растянулся рядом с ним. - Жалко, что твой пиджак тогда увели.
- А и все святые с ним. А я в тот вечер видел Франсиску - помнишь ее? У нее отец - какой-то делец в порту. Смотрю - летит, на красном кабриолете, вся прямо такая - из себя. Ни дать ни взять - мисс Уругвай. Привет, говорит, Роке.
- И что?
- А ничего. Поболтали и разошлись. Я, говорит, на Дюка Эллингтона ходила и еще вот в гольф играю. А я говорю - что это такое за гольф? А она говорит - вот клюшки в Америке купили. Тьфу-ты.
Они помолчали, наслаждаясь прекрасным днем.
- Я про Эллингтона ничего не скажу, - продолжил Мануэль. - А вот слышал - в Нью-Йорке есть негр, нашего примерно возраста парень, а ростом - тебе до груди, ни читать не умеет, ни писать толком, из Гарлема, а если меньше нескольких тысяч человек на выступление к нему пришло - он считает, что день неудачный. Как же он - на «че»? Чак, что ли, какой-то.
- Мне это не интересно.
- Да мне тоже. Но ты посмотри - какой должен быть человек, а? Это Мишель мне про него рассказывала... А у нас с ней, кажется, все серьезно. Тут, представь, прибежала ко мне в платье вязаном в сеточку, а там - что есть платье, что нету его. Я как глянул - что, говорю, у тебя, Мишель, за платье это такое? Поехали, говорю, Мишель, лучше ко мне прямо сейчас, снимать его быстрее, ха-ха. И поехали.
- И как?
- Бомба! Только поиздержался с ней - видишь, на мели сижу.
- Это нормально, не переживай.
Парни хлебнули еще рома.
- Роке, а хочешь подзаработать?
- Как?
Мануэль сел.
- Хосе принимает ставки на чемпионат. Все ставят на «Насьональ» и на «Уондерерс», а я хочу ставить на «Пеньяроль». Один к пяти.
- С ума сошел? - Роке тоже поднялся. - Ставь лучше на «Уондерерс». Они чемпионы тридцать первого и сейчас снова в форме. Я бы поставил на них.
- Нет, это было только благодаря Доминго Техера, а что они без него? Я за черно-желтых. «Пеньяроль» - чемпионы тридцать второго, а сейчас там Фернандес, там Хестидо. Они будут чемпионами.
- А где деньги возьмешь?
- Хосе принимает в долг. Правда, только в долларах.
- В долг?? И сколько можно поставить?
- Да хоть сколько, но только если продуешь - отдать за сутки.
- И сколько ставишь?
- Пока не решил. Думаю. Но точно на «Пеньяроль» - куплю себе новый костюм, погуляем с Мишель, ей подарок куплю, колечко какое-нибудь. Я уверен.
- Черт. А слушай, может - поставить тогда на «Рамплу»?
- На кого?! – удивился Мануэль. – На красно-зеленых? Нет, у них мало шансов.
- А почему это? Наоборот, они на подъеме. Бальестерос - лучший вратарь Уругвая, а еще у них Ариспе в защите. Какая ставка на них?
- Не знаю. Спроси у Хосе
- Пойдем прямо сейчас.
- Вот так? Прямо пойдем? Может, проветримся хоть немного.
- Пошли, нужно ставить на темных лошадок - тогда не прогоришь.
- Ну, пойдем, если не шутишь. Как тебя прижгло!
- Пойдем, не сомневайся.
- А это куда? - Мануэль протянул бутылку рома.
Роке сел обратно на песок.
- Ты прав, второпях такие дела не делаются. Допьем. Ведь ты не знаешь, что ты всегда со мно-ой!!!
- Я жив тобой одно-о-ой!!! Ха-ха-ха.
8
- Франсиска, это к тебе.
- Ко мне? Кто?
- Молодой человек.
Франсиска вышла в прихожую.
- Роке? Вот это да! Привет. Ты чего?
- Привет, Франсиска, - кивнул ей Роке. - Мне бы поговорить. Можешь выйти?
- Хорошо, сейчас. Ну ты даешь.
Они вышли в сад.
- Франсиска, я хотел поговорить. Твоего отца сейчас нет дома?
- Отец? Он дома, только занят.
- Ага. Ну, то есть, вот и хорошо, что он дома. Франсиска, ты знаешь, я, честно говоря, пришел к нему. Я понимаю, что мы в прошлый раз с тобой как-то... э-э-э... по-глупому поговорили. Но мы всегда дружили, со школы, а я больше не знаю, к кому мне сейчас пойти. Мне нужна помощь.
- Что случилось? - Франсиска обеспокоенно посмотрела на Роке. - Что-то с мамой?
- Нет, нет, с ней все в порядке. Тут дело со мной. Франсиска, как бы тебе сказать. Мне нужны деньги. Такая сумма, довольно большая, а хуже всего - что к утру. И я подумал - вот как ты думаешь, если я попрошу у твоего отца какую-нибудь работу, только чтобы деньги вперед - он не откажет?
- Какую работу, Роке? – не поняла Франсиска. - Что ты несешь?
- Не знаю, любую. Могу хоть грузчиком пойти, да что угодно. Только мне деньги нужны сейчас - а потом я могу отработать. Как ты думаешь, Франсиска - твой отец может меня взять?
- А сколько денег ты хочешь попросить? Может быть, я тебе помогу сама?
- Тысячу. Долларов.
Франсиска закрыла рот обеими руками и испуганно посмотрела на Роке.
- Зачем столько, Роке?
- Франсиска, я проиграл. Долго объяснять, ты знаешь, это по глупости.
- Про-и-грал?! Я всегда знала, что ты чемпион по глупости, Роке, - разозлилась Франсиска. - И как ты хочешь попросить? Я даже не представляю, как это сделать.
- Да ты просто представь меня. Я попрошу сам. Если ты скажешь, что я твой друг - он мне не откажет.
- Представить тебя моим другом?
- А разве нет?
- Я не знаю, как ты собираешься об этом сказать.
В это время из дома вышли двое мужчин. В одном из них Роке узнал отца Франсиски, а вторым был мужчина в костюме и с тростью. Они попрощались, и гость стал уходить.
Другого шанса не будет. Роке рванул вперед.
- Дон Корреа, дон Корреа! Здравствуйте!
Франсиске пришлось поспешить за ним.
- Папа, это мой хороший знакомый, Роке, мы учились в одном классе в старой школе.
- Роке? Здравствуй, Роке, - отец Франсиски небрежно посмотрел на молодого человека. - А как фамилия твоего знакомого? - обратился он к Франсиске.
- Хусто, - представился Роке, не дожидаясь ответа Франсиски. - Я Роке Хусто.
- Не помню эту фамилию.
- Дон Корреа, разрешите к вам обратиться?
- Ко мне? Обратись, - отец Франсиски остановился в дверях.
- Я ищу работу, дон Корреа. Я подумал, может быть, вы сможете мне помочь.
- Какую работу? - не понял дон.
- Любую.
- Так, а зачем обращаться ко мне? Приходи в порт.
- Не совсем так, дон Корреа. Дело в том, что я ищу работу, за которую можно получить предоплату, а потом ее отработать.
- Да что ты! И какую предоплату ты хочешь получишь, молодой человек, что пришел прямо ко мне?
- Это тысяча долларов, дон Корреа, но я готов отработать на любой работе и в любой срок.
Отец внимательно посмотрел на Франсиску.
- Папа, он проиграл деньги и пришел просить. Давай я ему скажу, чтобы он уходил, - Франсиске стало совсем неловко.
- А что ты умеешь делать? - обратился к Роке отец Франсиски.
- Все что угодно, дон.
- То есть ничего? Это интересно. Заходи, если не шутишь.
К удивлению Франсиски, дон Корреа пригласил Роке в дом. Они прошли в темный кабинет с резной мебелью и захлопнули за собой тяжелую дверь. Франсиска вернулась в прихожую, села на диван и с плохим предчувствием стала ждать.
В кабинете стоял густой запах табака. На столе стояла почти пустая бутылка виски, четыре стопки. Когда глаза чуть попривыкли к темноте, в кабинете Роке увидел еще двоих мужчин. Один - в пиджаке, в очках, похож на доктора. Второй - в ковбойской шляпе, с усами - неприятный тип.
- Вот, у нас гость, это Роке, пришел сам - представил дон Корреа молодого человека своим гостям. - Присаживайся, Роке, рассказывай, как ты умудрился просадить штуку баксов.
Роке заметил, как ковбой ухмыльнулся в усы, а доктор поправил очки и стал внимательно его разглядывать.
- На что ставил, кому должен? - продолжал интересоваться отец Франсиски.
- На футбол, дон Корреа, дону Хосе.
- Не знаю такого. Наверное, мелкий лавочник? И как хочешь возвращать? И когда?
- Завтра к утру, тысячу долларов, дон. Я готов отработать, как угодно. Я все умею.
- Кажется, ты оказался в нужное время в нужном месте, парень, - кивнул ему в ответ дон Корреа. - Я как раз ищу человека на хорошую работу. Вести деловые переговоры с уважаемыми донами ты умеешь?
- Наверное, - Роке смутился, ему стало не по себе, но дверь захлопнулась. Да, чемпион по глупости, лучше не скажешь.
- Один мой знакомый дон, - продолжал отец Франсиски, - приехал из Италии и плохо говорит по-испански. И не может понять, как вежливо вести дела с доном Корреа из Монтевидео, и никто ему не может объяснить - не понимает он по-испански. Сходишь к нему на деловые переговоры - получишь две тысячи. Идет?
- А какие переговоры, дон Корреа? Я тоже по-итальянски не говорю, - Роке все еще пытался понять суть работы.
- Деловые переговоры, я же сказал, деловые, Роке, чем ты слушаешь? Я тебе говорю про своего знакомого, у которого есть такая манера - если переговоры затягиваются, он достает пушку и начинает шмалять. Но ведь у тебя будет свой ствол, Роке, и ты не растеряешься? Я даже не настаиваю, чтобы ты пытался о чем-то поговорить с ним, особенно если ты не понимаешь по-итальянски. Я не буду возражать, если ты сразу достанешь пушку. Мировой рекорд по бегу на длинные дистанции, Роке, поставил один финн - пробежал пять километров за четырнадцать с чем-то секунд. Но и это на моей работе тоже не обязательно, если ты будешь отстреливаться. А если ты окажешься достаточно метким - отстреливаться вообще не придется. Нужно время подумать? А то у тебя, я так понял, его немного?
- Можно мне пять минут? - у Роке стало сухо во рту. - Можно мне выпить?
- Выпей, - дон Корреа налил виски. Роке подошел, выпил и сел в кресло.
- Пять минут у меня тоже есть, если они есть у тебя. Но имей в виду, что ты уже пришел ко мне, сам. Видали? - обратился дон Корреа к своим гостям - Ставки в долларах. Я же говорю, что ветер - из Штатов.
9
В кабинете было темно. Роке вжался в кресло.
- Ветер из Штатов временный, - прервал молчание доктор. - Чакская война идет к концу. Посмотрите, как английские нефтяники руками парагвайцев разобрались с американцами. Потери Боливии становятся недопустимыми, там паника. Так что, скоро британцы будут хозяйничать в нашем порту.
- Не скажи, - возразил усатый ковбой. - Посмотри, как американцы ловко скушали Панаму. Раз - народные беспорядки, два - независимость от Колумбии, три - Панамский канал, четыре - расчеты в долларах, пять - ам! - и нету Панамы! Вози себе золотишко по каналу - любо-дорого. Так что Англия - это временно. Скоро у них будут свои проблемы в Европе, и главная - это Гитлер, не к добру про него вспомнили. А вот Штаты - это то, к чему надо готовиться. Американский капитал! Не зря наш Президент Терра сначала стукнул кулаком, а теперь - ждет, кому принести Уругвай на блюдечке.
- А ты что хочешь? - возразил дон Корреа. - Революцию, как на Кубе? Рабочее движение? Там ведь ненадолго все затихло. Теперь не остановить. Хочешь на себе почувствовать длинную советскую руку помощи? Так что правильно Терра всех на место поставил.
- Нет, коммунистов я не хочу, - ответил усатый. - Но и продаваться задешево не собираюсь.
- А зачем задешево, гаучо? Как Рузвельт сказал - они нам теперь добрые соседи.
- Это так говорил аллигатор, когда мустанги пришли на водопой? - усмехнулся усатый гаучо. - Вы мои добрые соседи, так подходите поближе, пейте водичку.
Мужчины рассмеялись.
- Главное - понять, откуда идет волна, чтобы оказаться на ней, а не под ней, - дон Корреа закурил сигару. - Американцы платят долларами, в накладе нас не оставят. Если не пропустим волну.
- А я все равно за Англию, - повторил доктор. - Вот в Германии я имел честь познакомиться с герром Фишером - антрополог, занимается евгеникой, так это сейчас у них называется. Чистота расы и все в таком духе... Так вот, во времена расправы над неграми в Германской Юго-Западной Африке - вы об этом слышали? Лет двадцать пять или тридцать тому назад - всех черных, какие выжили, собрали в концлагере - первый немецкий концлагерь, между прочим. И герр Фишер имел удовольствие его посетить. Провел какие-то свои опыты, могу себе представить, и привез гору черепов. На них доказал, что белая раса - высшая. А теперь доказывает, что немцы - образец белой расы. Пользуется успехом, у него есть ученики... Я бы назвал то, что тогда там произошло - словом «геноцид». Слышали такое словечко? А представляете, что ученики герра Фишера лет через пять-десять будут творить?.. Так вот, а вы знаете, кто дал тогда оружие черным, чтобы те пошли воевать с немцами? Кто пообещал им помочь, а потом бросил умирать в пустыне? И чужими руками загреб себе Юго-Западную Африку, добывает там сейчас алмазы. Как вам? Чистейшие алмазы, кстати сказать. Вот - мастера большой политики. И американцев они уделают. Я за Англию.
- Судя по твоим рассказам, - ответил ему дон Корреа, - у англичан в Европе сейчас будут более серьезные проблемы, которые они сами же себе создали, я здесь согласен с нашим гаучо. Так что до Уругвая им никакого дела не будет. Я за американцев.
- Думаешь, они эти проблемы будут решать своей кровью? - доктор не соглашался. - Сталин закончил индустриализацию. Точит ножи - на кого думаете? На Англию? Не-ет, английские стервятники прилетят, когда ни от Советов, ни от Германии камня на камне не останется.
- Ты знаешь, - отозвался гаучо, - а Сталин не дурак. Ты недооцениваешь. Амбиции - да, но не дурак. И с Гитлером они хоть и столкнутся лбами, но Англия в стороне никак не сможет остаться. И если Гитлер объявляет себя фюрером, говорит «А», значит - скоро скажет и «Б», и это будет касаться не только Советов, я уверен. У англичан будут очень серьезные проблемы. Можешь начинать менять песо на доллары.
- Забыл, кстати, сказать забавную вещь, - вмешался доктор. - Угадайте, кто был верховным комиссаром Германской Юго-Западной Африки в то время? Не знаете? Герр Геринг-старший - отец председателя рейхстага Германа Геринга. Представляете, чему он научил своего сына за это время?
- Да черт с ними, давайте выпьем.
Мужчины встали и подошли к столу. Вместе с ними встал и Роке. Дон Корреа приподнял брови и разогнал руками табачный дым, чтобы посмотреть на молодого человека.
- Дон Корреа, я согласен.
10
К двунадесятому празднику Крещения Господня, вечером сочельника, отец Федор прорубил купель на реке. Жители Утесов с удивлением наблюдали за его работой, но ни один из них не подошел.
В день Богоявления отец Федор установил у полыньи складной аналой и деревянный крест, освятил иордань.
- Ну, Николай, смелее! Падший во грехе - да получит благодать и возродится для новой жизни!
Священник скинул одеяния и троекратно окунулся в ледяную воду, осеняя себя и воздавая славу Господу. Николай последовал его примеру.
- Вот раньше были Святки, Николай, а! - восторженно рассказывал священник, растираясь полотенцем. - С гуляньями, песнями, играми! Как это было давно, как будто не со мной. Прости меня, Господи.
Следующим днем к священнику постучали. Он открыл, на пороге стояла пожилая женщина с тряпичным узелком в руках и бидончиком. Звали ее бабушкой Марией, но Федор еще помнил ее молодой, цветущей, и слово «бабушка», когда он его слышал от других, теперь резало слух.
- Здравствуйте, батюшка, благословите, - обратилась она.
Отец Федор осенил пришедшую крестным знамением: «Во имя Отца и Сына и Святого Духа», и коснулся головы женщины. Гостья приоткрыла узелок - в нем была живая курица.
- Батюшка Федор, не откажите, примите к святому празднику. У вас хозяйство совсем пустое - возьмите.
- Спасибо вам, сестра.
Священник принял узелок.
- Зайдите сестра, буду рад вам.
- Спасибо, батюшка Федор, но я с просьбою. Как последнего батюшки не стало - больше нету святой воды, окропить заболевшего нечем, только в райцентре последняя церква - а как до нее доедешь?
Бабушка Мария посмотрела на бидон.
- Конечно, конечно, сейчас.
Отец Федор взял бидон, зашел в дом и вынес в нем святую воду.
- Возьмите, сестра.
- Вот спасибо, спасибо, батюшка. А вы теперь служите в церкве?
- Конечно.
- И можно придтити?
- Конечно, сестра, приходите.
- А когда?
Не прошло и получаса, как постучали вновь. На пороге стояла молодая пара, не из Утесов - откуда пришли? как узнали?
- Здравствуйте, скажите, а вы венчаете?
Когда священник вернулся в дом, Николай неровными буквами переписывал Евангелие. Отец Федор взялся подучить его грамоте, мальчик знал ее плохо - совсем не знал.
- Вот это да, Николай, ты посмотри!
Священник в прекрасном настроении прочел молитву Святому Духу. В дверь постучали в третий раз.
- Господи, простирай нам впредь Твои милости, еще гость!
Но третий гость был иного порядка. Цигейковая кубанка. Драповая шинель стального цвета, с красными петлицами, серебристыми погонами. Этих шинелей отец Федор видел больше, чем нужно.
- Товарищ Тетеркин? - спросила шинель.
- Я, - ответил священник.
- Разрешите войти?
- У меня всегда открыто, я всех приглашаю.
Милиционер вошел, огляделся и сел на лавку.
- Ну вот что, давайте знакомиться. Белов, ваш участковый. Разрешите документы?
- Конечно.
Отец Федор потянулся за документами, которые лежали привычно - наготове.
- Ну вот что, нам поступило сообщение о крещении на пруду. Это что у нас за опиум для народа?
Священник задумался.
- Я никого не крестил... А вы знаете, товарищ старший лейтенант, в чем значение этих слов: «опиум для народа»?
Участковый молчал. Не услышав возражений, священник осторожно продолжил.
- Означают эти слова, что вера - дает успокоение и утоляет боль. Как опиум, который раньше был лекарством, его продавали - как сейчас аспирин. Вот есть у человека боль или тревога: что тогда требует болящая душа для исцеления прежде всего? Успокоения!.. Если хотите - здесь в избе-читальне обязательно должно быть собрание сочинений Маркса. Давайте сходим вместе, я вам покажу...
- Прекратите-ка политучебу проводить, пишите объяснение, - очнулся милиционер.
- Кому объяснение?
- На имя начальника.
- О чем?
- Про крест - зачем был поставлен, с каким значением?
- Ого! Я объяснений писать не буду, передайте это дословно, на имя начальника, но про значение креста - с удовольствием вам расскажу.
- Перестаньте-ка, гражданин Тетеркин. Крестили вы кого-нибудь или нет?
- Нет, не крестил. В купель - погружался, но не крестил.
- И не крестите тогда на моем участке, ясно? С этим тогда все. Теперь второе дело - по поводу мальчика. Что это за мальчик с вами живет?
- Его зовут Николай.
- Документы?
- Откуда? Он ко мне пришел ночью - голодный, замерзший. Мне нужно было спрашивать документы или прогнать?
- Тогда это детская комната будет заниматься, дело будет не мое. Приедет сотрудник. Ждите.
- Возьмете святой воды?
- Вы с ума сошли?
Участковый сложил документы в папку, попрощался и вышел.
11
Сумели раздобыть немного дров, жарко натопили вечером печь - так керосин кончился. За Николаем приезжали в конце января, когда потеплело чуть не до нуля. Хватился его отец Федор - а нету, куда убежал? когда успел? где был два дня? Вернулся - только руками разводит, головой мотает. Больше приезжать никто не спешил, а на Сретение Господне и вовсе встали морозы под тридцать и с ветром. Кто рискнет в такое время добираться из города до дальней деревни, а потом еще ехать обратно?
Но отец Федор волновался. Николай стал сильно кашлять, с мокротой. Похудел, по ночам просыпался в поту. Как бы не чахотка. Отец Федор молился, но Николай уходить не хотел категорически. Значит, на все воля Божья.
- Вот, Николай, образ Христа. Посмотри на Него и попроси исцеления, - говорил ему священник. - Легче будет. Он не откажет смиренному. В тяжелые минуты мы обращаемся к Богу.
Этим темным вечером они с Николаем разучивали церковные посты и праздники. Отец Федор объяснял подробно и терпеливо. Когда упомянул слово «ближний», Николай стал что-то спрашивать. Его жесты священник понимал не всегда, но догадался, что тот спрашивает, кто ему ближний? И тогда отец Федор рассказал притчу о милосердном самарянине, который помог незнакомому человеку, когда другие прошли мимо.
- Но это не значит, Николай, что мы должны любить только добрых людей и православных христиан, а к заблудшим можем быть безразличны, - закончил библейскую притчу священник. - Не может христианин отказать другому человеку в помощи, если способен помочь ему. Потому что через это тот человек тоже станет ему - ближним. Вот послушай еще одну притчу – я слышал ее от одного старца.
У христианина, у которого было трое детей, тяжело заболела мать, и было только одно средство ее вылечить - корень такого дерева, которых на земле осталось так мало, что не сыскать. Предложил купец, у которого у самого было пятеро детей, отправиться ради христианина, невзирая на все опасности, в чужую страну и попробовать добыть этот корень. Только цену назвал - которую христианину и до конца своей жизни не собрать никакими трудами. Отказался христианин и стал возвращаться домой в огромной скорби - что и не передать словами. И тут видит он, как солдат возле храма раздает милостыню - золотыми монетами. Подходит и спрашивает, откуда у того столько золотых монет. А солдат отвечает, что нес долгую службу в далеком краю и получил такую щедрую плату чистым золотом, что и не знает, куда теперь свои деньги приложить, а посему решил раздать юродивым - и вот уже почти все раздал, остались только две монеты. «А что за служба?» - интересуется христианин. И рассказывает солдат, что служба его была в том, чтобы стоять у городских ворот и разделять входящих. «А как разделять?» - не понимает христианин. «А очень просто, - отвечает ему солдат. - Вот заходят отец и мать. Отца, стало быть, надобно отвести вправо, а мать - влево, и никогда в своей жизни они больше не свидятся. Вот входят мать и дочь. Значится, мать нужно отвести вправо, а ее дочь - влево. Или вот входят брат и сестра, или отец и сын - и их всех нужно разделять, что бы они при этом не говорили, чего бы не обещали, как бы не умоляли не делать этого. И разделять - навсегда, а за каждого разделенного - золотая монета».
Вот скажи, Николай: солдат - добрый человек или недобрый? А если недобрый - то почему, ведь он же раздал золотые монеты на милостыню? Или вот скажи: купец, который назвал такую цену, что христианин никаким праведным путем не смог бы собрать - он добрый человек или недобрый? А если недобрый - то почему, ведь он согласился рискнуть жизнью, а у него пятеро детей, и он должен иметь о них заботу? И если христианин согласится пойти на такую службу, как солдат, ради спасения своей умирающей матери - перестанет он быть добрым человеком? Кто здесь добрый человек, а кто - нет?
А пока ты думаешь, Николай, я расскажу тебе еще одну притчу. Я слышал ее еще раньше, а от кого - уже и не вспомню никогда. Убили в одном городе христианина, который на свои деньги и своими трудами возвел в этом городе церковь, на все праздники всегда делал большие пожертвования и никому не отказывал в просьбах. Приехал в город следователь, и приводят к нему убийцу, а тот бросается в ноги: «Отпусти!» - «Как так отпустить? - спрашивает его следователь. - Ведь ты же убил христианина». А убийца отвечает, что христианином тот не был, потому что десять лет тому назад совершил глумление над его маленькой дочерью. «Я помню этот случай, но как это может быть? - не понимает следователь, - ведь мы тогда столько времени искали преступника и никого не смогли найти. Откуда ты сейчас узнал, что это содеял тот христианин? И не ошибся ли ты?» И рассказал ему тогда убийца, что пришел к нему накануне священник и поведал, что известный в городе христианин был на исповеди и признался в своем преступлении, а еще сказал, что раскаялся в смертном грехе и потому построил в городе церковь, стал делать пожертвования и помогать людям, но все равно не может найти покоя, пока не исповедается. «И я убил его», - говорит задержанный. Так есть ли здесь добрые или недобрые люди? Тот христианин, который оказался насильником, или тот священник, который раскрыл тайну исповеди? Или задержанный, который отомстил за преступление? Вправе ли он был присудить наказание смертью? И останется ли следователь добрым человеком, если не отпустит убийцу? Что ты думаешь, Николай?
Николай показал на себя («я»), голову («знаю»), живот и назад себя. Хотел показать что-то еще, но начал сильно кашлять.
- Что ты говоришь, Николай? Не понимаю. Ладно, подумай до завтра о том, что я рассказал тебе. И не забывай при этом, что все мы своей жизнью, так или иначе, служим Господу. Например, учитель, который учит детей, на самом деле - служит Господу. Земледелец обрабатывает землю - и это его служба, и она угодна Отцу нашему, и Господь дает урожай. Музыкант служит искусству, и если он несет добро - то это служба Господу. Ветеринар - заботится о скотине, и он этим тоже служит. Так что если ты берешься за какое-то дело, Николай - то делать его нужно хорошо, потому что любое дело - это служение Господу, или не берись совсем, если это не твоя служба, а найди свою. Пока ты думаешь над моими словами, я тебе расскажу про светлый праздник Пасхи Христовой. В этом году она шестого мая. Пойдем на крестный ход, испечем куличи и просфоры, а повезет - так и покрасим яйца. Ты знаешь, почему Пасха Христова - это самый важный праздник?
12
Весна была запоздалой, холодной, тяжелой. Отец Федор ездил в райцентр, хлопотал перед уполномоченным исполкома, чтобы разрешили поставить на могилке Николая крест - отказали. Тот крест, который поставил он сам - убрали. Собирался писать к владыке - просить.
Бабушка Мария стала заходить почти каждый день, пыталась отвлечь. Стала помогать, вроде как послушница: возжигала лампадку, пекла и приносила просфоры, беспокоилась о свечках. Пыталась она уговорить утесовцев помочь весной сделать хотя бы небольшой ремонт в церкви, крышу сколотить, но где там - впереди посевная, а там мало ли что еще. Спасали отца Федора молитвы и вера, да и на службы стали приходить люди. На литургию Василия Великого, накануне Пасхи, пришли пять человек - вот уже, слава Богу, и есть первые прихожане, а значит - Господь услышал и усилия не напрасны.
Вечером Страстной Субботы отец Федор в своей избе завершал приготовления к всенощной пасхальной. Бабушка Мария пришла к нему с корзинкой - куличи, крашеные яйца, творожная пасха. С ней пришел Семен - немолодой мужчина из соседней деревни. Фронтовик, вернулся с ранением, многое повидал, потерял сыновей и пришел к Господу. Сейчас они сидели в сенях и ждали, пока оденется отец Федор, чтобы вместе идти в храм.
- Отец Федор! - позвал Семен.
- Что? - отозвался священник из избы.
- Я так думаю, что сегодня больше прихожан будет, чем обычно. Поди как, человек пятнадцать может прийти.
- Охо-хо, - заволновалась бабушка Мария, - яичек-то я мало покрасила.
- Слава Господу, Семен, если придут, - ответил священник. - А почему так думаешь?
- Так все-таки Пасха. Да и говорят про тебя в колхозе, и в соседнем колхозе тоже - говорят. Даже в райцентре, слышал, про тебя говорят. Собираются сегодня прийти, своими глазами увидеть.
- Меня увидеть?!
- Тебя. И Господа - через тебя.
- Ты преувеличиваешь, Семен, не надо так... Ну а что говорят, хорошее?
- Слава Богу, только хорошее.
- Тогда и правда - слава Богу. А что еще говорят? Какие новости?
- Кукурузу опять сеять будем - вот и вся новость. План спустили, а мужики им говорят: «Так лето-то - сухое по приметам, какая кукуруза?» Да куда там! Слава Богу, эту зиму как-то дожили, а как следующую жить будем - не знаю. Сенокосов - меньше, силос хранить - негде. Молодежь не возвращается, кто на завод, кто вот теперь - на целину.
- Да будь она неладна, - подхватила бабушка Мария. - Вот, Слава, сын у Сергевны. Ты понял, Семен, о ком я? «Поехал я на целину, в Казахстан, все». А у тебя твоя деревня родная сама скоро станет - целина. Куда поехал? Вот... уехал.
Отец Федор вышел в сени.
- А вы слышали про каменную девушку в Куйбышеве? Нет? Я когда был в церкви, в райцентре - мне настоятель рассказал, что чудо произошло. Неверующая взяла в руки икону Николая Угодника и стала богохульствовать, и как замерла на месте - так и стоит с иконой в руках, до сих пор, как каменная.
- Как стоит? - удивилась бабушка Мария.
- А вот, стоит на одном месте, держит в руках образ - и никто ничего сделать не может.
- И давно? - уточнил Семен.
- С Рождества.
Бабушка Мария перекрестилась, Семен привстал.
- Как это так?
- Чудо. Тысячи человек, говорят, пришли. По всей стране весть. Ну, об этом - потом. Пойдемте, братья и сестры, пора начинать. Друг друга обнимем, и ненавидящим нас - простим.
Отец Федор начал службу. «Воскресение Твое, Христе Спасе!». Десять, нет, наверное – уже двадцать человек. Обернувшись, отец Федор увидел, что храм наполняется прихожанами. Ошибся Семен - пришло больше. «Христос воскресе!». Паства возвращается к своему Пастырю. «Воистину воскресе!» - отзываются голоса. Почудилось?! Отец Федор поднял глаза. Нет, это полон храм, это сотня голосов!! Да взовьется к небу колокольня, зазвонят колокола, оживет старый храм!! Все мы дети Христовы, с Божьей помощью, смертью смерть поправ!!!
Не сдерживай слезу, отец Федор. Сегодня светлый праздник, иди избранным тобою путем. Ты не один, пока в твоем сердце живет вера.
13
Уже за полночь доктор вернулся в свой кабинет, снял халат и свалился в кресло. Тяжелый день, но тяжелее всего - на сердце. В такие минуты опускаются руки, теряешь веру в добро. Нелегко.
Врач потянулся за телефоном - который час? Четыре пропущенных. Он нажал на вызов. Пошли гудки, через полсвета.
- Здравствуй, брат. Мы увидели про взрыв - ты трубку не берешь. У тебя все в порядке?
- Как тебе сказать? Только что из операционной. Опять столько детей.
- Ты сам в порядке? Мы волновались. Бросай, брат, приезжай к нам. Всю жизнь на войне - она не закончится.
- Я говорил тебе, это война за души человеческие, и мое место здесь.
- Это место - проклято.
- Я не уеду.
- Кто еще должен умереть, чтобы ты передумал?
Они помолчали.
- Отдыхай, брат. Мы любим тебя.
- И я вас люблю. Доброй ночи.
Доктор оперся локтями на стол, опустил голову. Вместимо ли столько в одну жизнь? Он открыл глаза. Задремал? Обязательно нужно в шестую. Доктор встал, надел халат, вышел в коридор. Тем более нельзя дать сердцу очерстветь, кто-то должен остаться человеком.
В темном коридоре у шестой палаты сидел мужчина. Он встал.
- Вы почему здесь? - удивился врач.
- Доктор, ему будет лучше?
- Он заснул?
- Да, - кивнул мужчина.
- Ему будет лучше. А вам лучше идти домой. Я побуду с ним.
Мужчина достал несколько сложенных купюр. Доктор отвел его руку: «Идите домой», и вошел в палату. Дети спали. Кто-то - спокойно, другие - тяжело. Мальчик с кровати у окна позвал его.
- Дедушка доктор!
- А ты почему не спишь?
- Болит.
- Скоро тебе будет легче, я обещаю, - врач присел к нему. - А хочешь посмотреть на звезды?
- Хочу.
Доктор сходил за каталкой, помог мальчику пересесть на нее, и они направились во двор. Ночь была ясной, и до созвездий, казалось, можно было дотронуться рукой.
- Смотри, - доктор показал мальчику на небо, - это Большая Медведица. Следи за моей рукой: вот голова, шея, а эти четыре звезды - туловище. По легенде, у одного из древних царей в Греции родилась настолько красивая дочь, что бог Зевс взял ее к себе на небо, а чтобы никто ее не смог там узнать - превратил в медведицу. Но эта девочка попросила разрешения взять с собой свою любимую собаку, и Зевс согласился. Собаку он превратил в Малую Медведицу, вот она, видишь, всегда рядом. А ниже - созвездие Гончих Псов. Их в это время года плохо видно, но вот, смотри, голова, а вот хвост, а ниже - голова и лапы еще одной собаки. Они гонятся за медведицей, они что-то почувствовали. Вот, не всегда то, что мы видим, является тем, чем нам кажется. Так и в жизни бывает.
- Красивая история. Мальчики из нашей палаты говорят, что вы придумываете для них много историй.
- Да, это правда. Но я их не придумываю, мне их рассказывают... У наших предков есть голоса, и они остаются вместе с нами на земле еще очень долго. Их можно слышать, а когда они станут тише, а потом затихнут совсем, то все равно не уйдут навсегда. Наши души вечны, они в движении, и этого не нужно бояться. Хочешь, я открою тебе свою тайну? Я помню свои прошлые жизни. Я часто слышу голоса людей, которых рядом с нами нет уже очень и очень давно. Когда я остаюсь один в тишине - они рассказывают мне, что они видели. И в прошлой жизни я их слышал, с самого детства, но тогда я испугался этого и онемел. Я был маленьким мальчиком, жил далеко отсюда, на севере. Меня принял священник. Он говорил, что жизнь - это служение, а найти себя - радость. Я рано умер, я заболел - наверное, это было мне наказание за мою прошлую жизнь. Я прожил ее плохо. Я так хотел танцевать танго, а стал убийцей. Потом ушел на большую войну и с нее не вернулся. Тебе лучше об этом не знать. А вот еще до этого я был темнокожей девочкой из Намибии. На меня тогда напал лев - он был огромным, страшным. Это потому что...
Доктор опустил глаза и увидел, что мальчик заснул. Он вдохнул прохладный вечерний воздух и снова посмотрел на звездное небо, но вместо звезд он видел пески Намибии - и уходившее племя.
Да, племя уходило. То племя, которое когда-то жило вольно на своей земле, а теперь, неизвестно чем разгневав своих предков, однажды уже изгнанное и чудом спасшееся, оставило свои жилища вновь. Люди шли к новому, неизвестному, надеясь всегда на лучшее и веря в то, что жизнь продолжается, каким бы тяжелым не было прошлое - ведь его всегда можно оставить по ту сторону пустыни.