Манипуляция и Порт
Логово Достоевского
Логово «Крысы мёртвого дома» тонула в полумраке. Тусклый свет ламп колыхался, отбрасывая длинные тени на стены. Т/И стояла между Фёдором и Гоголем, ощущая, как воздух вокруг словно электризуется от их скрытой вражды.
— Пожалуйста… — голос Т/И дрогнул, но она всё же выпрямилась, глядя то на одного, то на другого. — Мне важно, чтобы вы помирились. Я не хочу больше видеть, как вы ссоритесь.
Гоголь резко поднял голову, его улыбка сверкнула в темноте, как светлая маска. Он широко развёл руки и театрально воскликнул:
— Ах, моя дорогая Т/И! Если ты так просишь… то как же мне отказать? Мир — он прекрасен, как карнавал!
Он протянул ладонь Фёдору с тем же беззаботным блеском в глазах.
Фёдор смотрел на него пристально, слишком пристально, словно вглядывался не в лицо, а глубже — в душу. Несколько долгих секунд он не двигался, пока не позволил себе слабую, почти незаметную улыбку. Он медленно протянул руку и сжал ладонь Гоголя.
— Разумеется, — тихо произнёс Фёдор, его голос прозвучал мягко, почти ласково. — Ради тебя, Т/И, я готов заключить перемирие.
Гоголь захохотал, сжал руку сильнее и даже сделал вид, будто хочет притянуть Фёдора в объятие, но тот остался недвижимым.
— Вот видишь! — воскликнул Гоголь, обращаясь к Т/И. — Мы снова друзья!
Но именно в этот момент, пока Гоголь сиял своей искренней радостью, в глубине глаз Фёдора зажглась тёмная искра.
"Друзья… Ха. Он смеётся, ничего не понимая. Его лёгкость — обманчива, но опасна. Он слишком близок к ней. Слишком свободен рядом с ней. Если позволить этому продолжаться — он утащит её в свой хаос."
Фёдор чуть сильнее сжал пальцы Гоголя, почти незаметно, словно проверяя его границы. Гоголь на миг удивлённо приподнял брови, но тут же снова рассмеялся, отпустив напряжение.
Фёдор же отпустил руку и произнёс ровным голосом:
— Да… друзья.
Он отвёл взгляд, и только Т/И не заметила, как за этой тихой маской притаились мысли — холодные, как острый нож:
"Я должен отгородить её от него. Сделать так, чтобы её мир сузился… только до меня."
Этот же день вечером.
Логово «Крысы мёртвого дома». Вечер.
Фёдор сидел у стола, писал что-то на жёлтой бумаге. Т/И подошла, поставила чашку чая рядом.
— Брат… Ты опять без отдыха?
Фёдор поднял взгляд и мягко улыбнулся.
— Спасибо, Т/И. Ты заботишься. Это редкость… Гораздо важнее, чем громкий смех и красивые шутки.
Гоголь, который как раз вошёл в комнату, услышал только последние слова. Его улыбка на миг дрогнула.
— Красивые шутки? — протянул он, театрально приподняв бровь. — Я ведь стараюсь развеселить!
Фёдор тихо:
— Иногда веселье только прячет пустоту.
Т/И нахмурилась:
— Брат, не начинай…
Гоголь резко отмахнулся рукой, будто это мелочь, но в глазах его мелькнула тень.
---
На следующей день
Утро.
Т/И и Гоголь договорились вместе пойти в кладовую за вещами. Но Фёдор накануне сказал ей:
— Там опасно одной… Я пойду с тобой, а Николай позже.
И Т/И кивнула, даже не подумав.
Когда Гоголь пришёл и увидел, что они уже вернулись, он нахмурился.
— Так вот как? Значит, вы вдвоём? — с усмешкой сказал он.
Т/И виновато:
— Я думала, ты знаешь…
Фёдор спокойно:
— Это моя вина. Я попросил её. Просто хотел убедиться, что всё в порядке. Не обижайся, Николай.
Но в голосе его звучала мягкая тень: «Ты был лишним».
---
Вечер.
Т/И сидела с Гоголем, смеялась над его историями. Смеялась искренне, до слёз. Фёдор тихо вошёл в комнату, остановился у двери.
— Хорошо, что у нас есть кто-то, кто умеет так отвлекать от реальности, — сказал он так, будто хвалит обоих.
Гоголь резко повернул голову.
— «Отвлекать»? — повторил он с горечью. — То есть только отвлекать?
Т/И замерла.
— Нет, он имел в виду…
Фёдор спокойно, почти ласково:
— Не обижайся, Николай. Я ведь ценю твой талант… Просто он не всегда удерживает от боли.
Гоголь замолчал. Улыбка исчезла.
---
Поздняя ночь.
Фёдор задержал Т/И, показал ей старую карту.
— Видишь эти районы? Там люди, которые используют слабых. Они делают это ради выгоды. Даже если улыбаются… даже если делают вид, что любят.
Т/И нахмурилась:
— Ты думаешь, мои друзья такие?..
Фёдор мягко:
— Я думаю… тебе стоит быть осторожнее.
Когда она вышла из комнаты, в коридоре её ждал Гоголь. Он услышал кусочек разговора.
— Это обо мне, да? — в его голосе дрогнула обида.
— Что? Нет! — Т/И в ужасе замотала головой. — Я не говорила о тебе!
Но тень сомнения уже проросла.
---
Следующий день
Полдень.
Фёдор оставил на столе письмо — ненужное, про мафию. Когда Гоголь увидел, Фёдор вздохнул.
— Посмотри, Николай… даже здесь они хотят её использовать. А ведь она верит им.
Гоголь резко сжал письмо.
— А я?! — выпалил он. — Я единственный, кто… кто рядом!
Фёдор наклонил голову, улыбнулся холодно:
— Ты рядом. Но достаточно ли этого?
---
Вечером.
Т/И и Гоголь уже спорили.
— Я доверяю тебе! — выкрикнула она. — Но ты смотришь на меня так, будто я предала тебя!
— Потому что ты слушаешь только его! — сорвался Гоголь. — Он тебе всё время что-то нашёптывает, а я будто… никто!
Слёзы выступили на глазах Т/И.
— Прости… я не хотела…
Гоголь отвернулся. Его улыбка стала холодной.
— Наверное, лучше, если ты останешься с ним. Он ведь «бережёт».
Он ушёл, хлопнув дверью.
Фёдор вышел из тени, подошёл к Т/И и тихо, почти шёпотом провёл рукой по её волосам.
— Я рядом. Я всегда рядом, сестра.
---
Порт.
Туман, сталь и крики рвущегося металла. Чудовище уже не рычало — оно стонало, обгорая в пламени разрушительной силы. Чуя стоял в эпицентре, волосы развевались, глаза были пустыми — полубезумный, наполовину уже не он сам. Порча поглощала всё вокруг, в том числе и его самого.
Где-то в стороне, в этот момент, щупальце с силой ударило Дазая. Он не успел уклониться. Тело отлетело в сторону, глухой удар о бетон — и темнота.
(Давайте представим что это не Дазай с тёмной эрой)
Чуя даже не сразу понял, что произошло. Его губы дрогнули, дыхание сбилось.
— Дазай?.. — сорвался хриплый звук, но Порча не отпускала, не позволяла вернуться.
Внутри, в глубине его сознания, мелькнула мысль. Тонкая, болезненная, как нож:
А если он не встанет?.. А если он не успеет?..
Сила рвала его жилы, кости будто трещали изнутри, тело едва держалось. Чудовище рухнуло, из последних сил издав вопль — и стихло.
Но тишина не принесла облегчения. Чуя стоял среди развалин, пошатываясь, кровь стекала по виску, руки дрожали, но Порча не уходила. Она всё ещё жила в нём.
— Чёрт... — он захрипел, стиснув зубы, пытаясь удержаться на ногах. — Если он… не проснётся… всё...
И тут он почувствовал — на плече лёгкая тяжесть. Чья-то ладонь.
— Ч…Чуя… — слабый, почти безжизненный голос.
Глаза Чуи расширились. Он резко обернулся — Дазай, шатаясь, стоял рядом, прижимая руку к разбитому боку, но уже протягивал ладонь к его плечу.
— Ты… всегда… торопишься, — Дазай едва улыбнулся, и его пальцы сжали ткань его плаща. — Но я всё равно здесь.
Прикосновение. И как ножом — Порча оборвалась.
Чуя качнулся, грудь сотрясал тяжёлый хрип. Мир перед глазами поплыл. Он сделал шаг, но ноги не выдержали.
— Идиот… — выдохнул он, успевая лишь обрушиться прямо в руки Дазая.
Тот обнял его, прижимая к себе, но сам уже не держался на ногах. Последним усилием он прошептал:
— Сколько раз тебе повторять… пока я рядом, ты не пропадёшь.
И потерял сознание вместе с ним.
Йокогама. Вечер.
Неоновые огни отражались в мокром асфальте после дождя. Люди спешили по своим делам, кто-то смеялся, кто-то говорил по телефону, а среди толпы шагали два непривычных спутника.
Ацуши держал руки в карманах, его глаза бегали по витринам — то яркий свет фонариков, то запах свежих булочек из лавки.
— Здесь так красиво вечером… — тихо сказал он, словно сам себе. — Обычно я не замечал этого, когда бегал по делам.
Рядом с ним шёл Акутагава — строгий, в чёрном плаще, как всегда сдержанный. Его взгляд скользил по улице, холодный и внимательный.
— Красота не имеет значения, если за ней скрывается слабость, — произнёс он сухо.
Ацуши обиженно нахмурился:
— Ты всегда так говоришь! Иногда можно просто… наслаждаться моментом.
Акутагава бросил на него короткий взгляд, затем отвернулся, пряча эмоции.
— Для того, чтобы наслаждаться, нужно иметь время. А у нас его нет.
Они остановились у моста, откуда виднелась сверкающая бухта Йокогамы. Вода переливалась огнями города, и Ацуши улыбнулся, облокотившись на перила.
— Всё равно… спасибо, что пошёл со мной.
Акутагава слегка приподнял бровь:
— Не путай это с благодарностью. Я просто должен следить за тобой.
— Ты мог бы хотя бы один раз сказать что-то приятное! — вспыхнул Ацуши, поворачиваясь к нему.
Акутагава медленно поднял взгляд на его лицо. Губы его дрогнули, но голос остался резким:
— Ладно. Ты… не такой бесполезный, как раньше.
Ацуши замер, потом неожиданно рассмеялся.
— Для тебя это, наверное, самый большой комплимент за всю жизнь!
Акутагава отвернулся, скрывая лёгкое смущение. Его пальцы сжались в рукаве плаща.
— Не привыкни.
Они ещё долго стояли на мосту, глядя на город. Два разных человека — тигр и пёс мафии— но в тот момент между ними воцарилось странное, непривычное спокойствие.
Порт Йокогамы. Ночь.
Воздух был густым, пропитанным гарью и солью. Ветер шевелил обрывки бумаги и ржавые цепи на контейнерах. Ацуши шагал впереди, настороженно прислушиваясь, Акутагава шёл рядом — молчаливый, но напряжённый.
Вдруг Ацуши резко остановился.
— Акутагава… смотри!
За поворотом, на расколотом асфальте, они увидели двоих.
Дазай и Чуя лежали рядом. Их тела были изранены, а одежда порвана. И что поразило Ацуши больше всего — Дазай, сам еле дыша, крепко обнимал Чую, словно не позволял ему исчезнуть. Его рука лежала у Чуи на плече, и даже в бессознательном состоянии пальцы сжимали ткань его плаща.
Чуя был без сознания, его дыхание сбивалось, губы бледные. Следы порчи ещё мерцали в воздухе, постепенно рассеиваясь.
— Дазай-сан!.. Чуя-сан!.. — Ацуши бросился к ним на колени. Он осторожно коснулся их лиц, проверяя дыхание.
— Они живы… слава богу…
Акутагава нахмурился, вглядываясь в эту картину. Впервые он видел Дазая таким — без маски вечного насмешника, без ленивой ухмылки. Ослабленный, но прижимавший к себе Чую, будто тот был для него важнее всего на свете.
— Надо срочно везти их к врачам, — твёрдо сказал Акутагава.
Ацуши кивнул, голос его дрогнул:
— Они… они держались до конца… Вместе.
Он осторожно попытался разжать руку Дазая, но тот даже в обмороке не отпускал Чую. Ацуши замер, а затем сжал губы:
— Ладно… тогда мы понесём их так.
Акутагава помог. Они подняли обоих — Дазай всё ещё обнимал Чую, а Чуя, обессиленный, бессознательно уткнулся ему в плечо.
Их шаги гулко раздавались по пустому доку. Ночь была холодной, но в этом разрушенном порту сохранилось одно — странное и крепкое единство двоих, которых называли «разрушительной парой».