Соукоку
Когда обсуждение стихло и каждый начал расходиться по своим делам, в комнате остались лишь двое.
Дверь за Акутагавой и Коэ закрылась глухо, словно отрезая лишние уши и глаза.
Чуя стоял, спиной к стене, руки в карманах пальто, голова слегка склонена вперёд. Его волосы падали на глаза, скрывая слишком явное облегчение. Он пытался выглядеть спокойным, но дыхание выдавалo — слишком резкое, слишком глубокое.
Дазай лениво подошёл к нему ближе, руки в карманах, та же фирменная улыбка, но в глазах — что-то тёплое, прячемое за слоями насмешек.
Дазай: — Всё ещё ненавидишь меня, Чуя?
Чуя поднял взгляд. Его глаза вспыхнули — смесь гнева, усталости и того, что он сам себе боялся назвать.
Чуя: — Ненавижу, Дазай. Ещё как.
Он шагнул ближе, в упор.
Чуя: — Но без тебя… чёрт возьми, я всё равно сдохну.
Дазай слегка наклонил голову, усмехнулся мягко, почти нежно.
Дазай: — И поэтому ты всегда соглашаешься на мои игры.
Он протянул руку, будто невзначай, и коснулся плеча Чуи, сжал чуть сильнее, чем стоило бы.
Дазай: — Мы с тобой — связка, Чуя. Ненавидь меня сколько угодно… но не отвергай то, что мы нужны друг другу.
Чуя резко перехватил его руку, сжал так, что костяшки побелели. Их лица разделяло всего несколько сантиметров.
Чуя: — Ты, Дазай, всегда всё превращаешь в свои чертовы слова.
Его голос дрогнул, слишком тихо, но Дазай уловил.
Чуя: — Но да… я знаю, что без тебя… конец.
Дазай не отвёл взгляда. Наоборот, шагнул ещё ближе, их дыхание смешалось.
Дазай: — Видишь, ты умеешь признавать правду. В этом и есть твоя сила.
Чуя сжал зубы, будто хотел ударить его, но рука так и осталась на его запястье. Вместо удара — напряжённая пауза, тяжёлое дыхание, и взгляд, полный ненависти и чего-то большего.
Чуя: — Убирайся с дороги, Дазай… пока я не решил доказать тебе, что сила может быть и без тебя.
Дазай улыбнулся ещё шире, но в уголках глаз мелькнуло то, что он редко показывал — мягкость. Он освободил руку, но не отступил.
Дазай: — Ты можешь сколько угодно пытаться… но я всё равно всегда буду рядом.
Тишина сгустилась, словно стены сами слушали их спор.
Они стояли слишком близко, чтобы это было просто вражда. Комната застыла, воздух между ними дрожал, как натянутая струна.
Чуя всё ещё держал запястье Дазая, дыхание сбивалось, и взгляд был полон ярости, смешанной с тем, что он сам не хотел признавать.
Чуя: — Ты… всегда всё рушишь… всегда всё под себя гнёшь…
Дазай, не убирая своей ухмылки, чуть наклонился вперёд.
Дазай: — Может быть. Но разве ты не замечал… что я рушу только то, что держит тебя на цепи?
Чуя хотел ответить, выругаться, но слова застряли. Вместо этого он резко дёрнул его за рубашку, прижал к себе так, что их лбы ударились.
Чуя: — Ненавижу тебя, Дазай.
Дазай улыбнулся — ближе, теплее, чем обычно, и прошептал почти в его губы:
Дазай: — Вот и поцелуй меня за это.
Чуя дернулся, будто хотел ударить… но вместо кулака их губы встретились.
Поцелуй был резким, злым, будто драка без ударов, — зубы задели друг друга, дыхание смешалось, и оба стиснули друг друга так, словно хотели сломать.
Чуя: — Чёрт… — выдохнул он, отрываясь лишь на миг, прежде чем снова вцепиться в его губы.
Дазай: — Вот именно, — прошептал он с усмешкой между поцелуями. — Мы — чёртово проклятие друг для друга.
Их ненависть и влечение переплелись так тесно, что уже невозможно было сказать, где кончается одно и начинается другое.Этот поцелуй не был нежностью. Это было сражение, продолжение их вечного спора. Чуя впился в губы Дазая с яростью, вымещая всю накопленную ядовитую тоску. Его руки грубо рванули ворот пальто, сбрасывая его на бетонный пол склада.
Дазай: (между укусами и короткими, прерывистыми вздохами) — Вот видишь... как же ты меня... ненавидишь...
Чуя не ответил. Его пальцы дрожали, расстёгивая пуговицы рубашки Дазая, не с первой попытки. Он отбросил и её, обнажив гладкую, без единого шрама, бледную кожу. Его ладони легли на торс Дазая — жаркие, шершавые, влажные. Он не гладил, а как бы ощупывал, проверяя реальность, оставляя на ней красные следы.
Чуя: (срывающимся шёпотом) — Заткнись... просто заткнись.
Он прижал лоб к оголённому плечу Дазая, его дыхание обжигало кожу. Дазай позволил ему это, его собственные руки медленно скользнули под куртку и майку Чуи, ощущая каждый напряжённый мускул спины, каждый позвонок. Его прикосновение было неожиданно твёрдым, но не грубым — утверждающим.
Они опустились на грубо сброшенные на пол куртки, скидывая с себя остатки одежды в полумраке склада, освещённого только полоской света из-под двери. Теперь не было слов. Только хриплое дыхание, приглушённые стоны, приглушённые звуки кожи о кожу на фоне запаха пыли и металла.
Когда Чуя, с лицом, искажённым мукой и гневом, вошёл в него, это было не объятие, а штурм. Попытка проломить стену насмешек и добраться до сути. Дазай вздохнул резко и коротко, его пальцы впились в грубую ткань под ним, но он не оттолкнул. Наоборот, его тело, после мгновения напряжения, приняло его, ответило движением на движение.
Ярость Чуи постепенно начала таять, переплавляясь во что-то другое — в отчаянную, жадную потребность. Его толчки потеряли первоначальную разрушительную силу, обретя ритм — неистовый, но уже не сокрушительный. Он опустил голову, уткнувшись лицом в шею Дазая, его прерывистое дыхание было горячим и влажным.
И тут Дазай пошевелился. Он не просто лежал, а ответил. Его руки обвили спину Чуи, притягивая его ближе, глубже. Это был безмолвный ответ на все невысказанные вопросы. В полутьме его ухмылки видно не было, но в этом движении, в этом согласии была та самая, редко проявляемая правда.
Чуя издал звук, похожий на сдавленный стон, и его тело внезапно затряслось, волна за волной, вырывая у него тихий, сорвавшийся крик. Он обмяк, вся напряжённость разом покинула его конечности. Дазай тут же последовал за ним, его собственное напряжение разрядилось, вырвав у него короткий, прерывивый выдох.
Тишина, что наступила после, была оглушительной, нарушаемая только тяжёлым дыханием. Чуя лежал, не двигаясь, его вес полностью придавил Дазая к сложенным на полу курткам. Он, казалось, застыл, не в силах пошевелиться или отстраниться.
Дазай первым нарушил молчание. Его рука, всё ещё лежавшая на спине Чуи, медленно, почти нежно, провела от лопаток до поясницы и обратно. Один раз. Два. Это было не требование, не насмешка. Это было просто прикосновение. Констатация факта.
Чуя вздрогнул от этого касания, но не отпрянул. Вместо этого он повернул голову, прижавшись щекой к его груди, и выдохнул одно-единственное слово, пропитанное усталостью и принятием:
Чуя: — Чёрт...
Дазай не ответил. Он лишь продолжил медленно водить ладонью по его спине, глядя в тёмные балки потолка над головой. Они лежали так в холодном полумраке склада, где их общее одиночество и ненависть, наконец,
перестали быть такими уж невыносимыми.