за дверью
За дверью царила гнетущая тишина, нарушаемая лишь смутными, приглушёнными звуками со склада. Акутагава стоял, вжавшись в стену, его бледное лицо выражало крайнюю степень замешательства. Он слышал всё — от сдержанных, злых реплик до нарастающего хаоса дыхания и стонов. Его мозг, привыкший к сложным тактическим схемам и безжалостной логике боя, отказывался обрабатывать эту информацию.
Акутагава (мысли): Нет, я, конечно, многое понимаю... Но этого я не понимаю. Это, конечно, не моё дело... Но всё же... я был абсолютно уверен, что Дазай-сан будет сверху.
Он сглотнул ком в городе и тихо, почти шёпотом, обернулся к Коэ, которая стояла рядом, прикрыв рот рукой, но её трясущиеся плечи выдавали невероятное усилие.
Акутагава: Кое-сан... это... то, о чём я думаю...?
Кое не выдержала. Из её горла вырвался сдавленный, пузырящийся смешок, который тут же перешёл в беззвучный, истерический хохот. Она схватилась за стену, чтобы не упасть, слёзы ручьём текли из её глаз.
Кое (сквозь смех и слёзы): Д-да, Акутагава-кун... Поздравляю, ты скоро станешь... дядей!
Лицо Акутагавы исказилось в чистейшем, неподдельном ужасе.
Акутагава: А? Что? Как?! ГИН ЧТО, БЕРЕМЕННА?!
Этот возглас окончательно добил Коэ. Она, почти не дыша от смеха, опустилась на корточки, беззвучно колотя кулаком по бетонному полу.
Кое (задыхаясь): Да нет же! Ну, там... внутри... Чуя и... Дазай... понимаешь?
Осознание, медленное и неумолимое, накрыло Акутагаву волной. Его щёки залились густым румянцем, он резко отвернулся, сгорбившись в своём пальто.
Акутагава: Можете не продолжать... Я... я понял.
Кое (вытирая слёзы): Вот и отлично!
Он кивнул, всё ещё пытаясь прийти в себя после этого шока. Но через мгновение его мозг, уже начавший смиряться с фактом, наткнулся на новую логическую нестыковку.
Акутагава: Так стоп... А как?.. Они же оба... парни...
Кое (вставая и отряхивая платье, с лёгкой, понимающей улыбкой): Ну, это, милый, уже не нам знать и не нам судить. Любовь — штука сложная. Как и некоторые люди.
Акутагава задумался на секунду, а затем выпрямился. Его лицо вновь обрело привычную суровость, но в глазах горела непоколебимая уверенность.
Акутагава: Конечно, не нам судить. Да и к тому же... Любой выбор Дазай-сана — правильный. Без исключений. Даже если этот выбор... означает стать человеком нетрадиционной ориентации.
С этими словами он решительно развернулся и зашагал прочь от злополучной двери. Кое, с лёгкой усмешкой, последовала за ним.
---
На складе.
Воздух был тяжёлым, густым и сладковатым от запаха пота, кожи и чего-то ещё, неуловимого. Дазай всё ещё лежал на спине, тяжело дыша, придавленный весом Чуи. Одна его рука бессознательно, почти нежно, перебирала рыжие пряди волос на голове Чуи, вторая медленно водила ладонью по его мокрой от пота спине..
Чуя лежал, не двигаясь, его лицо было упрятано в изгибе шеи Дазая. Его собственное дыхание постепенно выравнивалось.
Чуя (глухо, не открывая глаз): Они за дверью были, да?.. — его голос был хриплым и уставшим.
Дазай (лениво, с лёгкой усмешкой в голосе): Конечно. Долгое время. С самыми живописными подробностями.
Чуя: Ах... Вот же чёрт... — он с силой выдохнул, и его плечи напряглись. — Знаешь, кто это был, придурок?
Дазай (притворно вздыхая): Можно было бы и без прозвищ обойтись...
Чуя (саркастично): Хорошо. Скумбрия.
Дазай рассмеялся — тихим, грудным смехом, от которого грудь под Чуей вибрировала.
Дазай: Ах, Чуя... От тебя даже оскорбления звучат как признания... Чиби.
Чуя (мгновенно взрываясь): ЭЙ!
Дазай: Хе-хе... — он продолжил гладить его волосы, успокаивающе. — Так вот... были Кое и Акутагава.
Чуя замер на секунду, а затем резко поднял голову. Его глаза, широко раскрытые, смотрели на Дазая в полумраке с выражением чистого, неподдельного ужаса.
Чуя: ГОСПОЖА КОЕ?! Ты хочешь сказать, она... она всё... СЛЫШАЛА?!
Дазай (с наслаждением наблюдая за его паникой): Каждое восхитительное слово, каждый божественный стон. Думаю, она даже сделала несколько мысленных пометок для будущих подколок. Акутагава же, кажется, пережил несколько экзистенциальных кризисов подряд.
Чуя с стоном снова уронил голову ему на грудь, словно пытаясь спрятаться.
Чуя: Я умру. Прямо сейчас. Я просто умру от стыда. Лучше бы меня в бою убили.
Дазай (его голос внезапно стал тише и серьёзнее): Не смей. — Его пальцы сильнее вцепились в волосы Чуи. — Умирать тебе никто не разрешает. Особенно из-за такой ерунды.
Чуя (бормочет в его кожу): Для тебя это ерунда. А мне с ней завтра в глаза смотреть.
Дазай: Посмотришь. А если она что-то скажет, напомни ей историю с тем её платьем и генератором помех. У нас у всех есть свои скелеты в шкафу, дорогой.
Он с лёгким усилием перевернул их, оказавшись сверху, и посмотрел на Чую в полутьме. Его глаза, обычно скрывавшие всё за завесой шуток, сейчас были тёмными и невероятно серьёзными.
Дазай: Мне всё равно, кто что видел или слышал. Мне всё равно, что они думают. Ты — мой выбор. Самый сложный, самый безумный и единственно правильный. Понял?
Чуя смотрел на него, и остатки ярости и стыда в его глазах постепенно таяли, сменяясь чем-то более глубоким и спокойным. Он резко дёрнул Дазая вниз, поймав его в короткий, жёсткий, но уже лишённый злости поцелуй.
Чуя (отрываясь, шёпотом): Понял, идиот. Теперь заткнись и не порти момент своими пафосными речами.
Дазай улыбнулся — по-настоящему, без привычной маски, — и опустил голову, чтобы снова поцеловать его, на этот раз медленно и глубоко, в то время как за дверью давно уже воцарилась тишина, и весь мир сузился до пыльного склада и двух тел, нашедших, наконец, своё неуклюжее, яростное и единственно возможное пристанище.
---
---
Ночь. Убежище Эдгара По.
Дверь в скрытую квартиру-убежище По закрылась с глухим щелчком, отсекая внешний мир с его погонями, Гильдией и Агентством. Воздух внутри был спёртым и пыльным, пахнущим старыми книгами и одиночеством.
Эдгар, его высокий силуэт казался надломленным, прислонился к косяку, пытаясь отдышаться. Его чёрные волосы спадали на лоб, а в глазах за толстыми стёклами очков плескалась буря из вины и усталости.
Рампо, сбросив свой яркий плащ на ближайший стул, подошёл к нему. Его зелёные глаза, всегда блестевшие от азарта, сейчас горели сосредоточенным, пристальным огнём. Он был тем редким человеком, который видел По без его литературных защит.
Рампо (тихо, но твёрдо): Довольно. Хватит прятаться за свои комплексы и неудачи, Эдгар.
Его руки поднялись и медленно, давая тому шанс отступить, сняли с него очки, откладывая их в сторону. Без привычного стеклянного барьера взгляд По стал уязвимым и голым.
Эдгар (голос — хриплый шёпот): Ран... Рам...
Он не успел договорить. Рампо закрыл расстояние между ними, и их губы встретились. Этот поцелуй не был стремительным или нежным. Это было медленное, глубокое погружение. Капитуляция. Руки Рампо опустились на его плечи, с силой разминая застывшее напряжение. В ответ пальцы Эдгара вцепились в куртку Рампо, притягивая его ближе, словно цепляясь за якорь в бушующем море.
Они двинулись вглубь комнаты, сплетённые воедино. Одежда, пахнущая порохом и ночным городом, с трудом поддавалась дрожащим пальцам. Жилет, галстук, куртка — всё это падало на пол, образуя немой свидетель их отчаянной близости.
В полумраке, освещённом лишь уличным фонарём за окном, обнажилась бледная кожа Эдгара. Рампо, всегда такой театральный и громкий, сейчас был удивительно тих и точен в своих движениях. Он прижал Эдгара к прохладным простыням, и тот зажмурился, его длинные ресницы отбрасывали тени на щёки.
Эдгар (сдавленно): Я... не заслуживаю...
Рампо (прошептал у его уха, его голос был низким и властным): Молчи. Ты думаешь слишком много. Сегодня... просто чувствуй.
Его губы вновь нашли его — не спеша, исследуя линию скулы, чувствительную кожу шеи, впадину у ключицы. Каждое прикосновение было разгадкой, срывающей слой за слоем его защит. Его ладони скользили по торсу Эдгара, изучая каждый мускул, каждую впадину, выискивая и находя те точки, что заставляли тело писателя содрогаться и выгибаться в немом стоне.
Для Эдгара это было падением в бездну ощущений, где не было места сложным планам или мучительным сомнениям. Была только эта оголённая правда, воплощённая в прикосновениях человека, который видел все его изъяны и всё равно желал этого. Его собственные руки, сначала нерешительные, теперь впились в спину Рампо, прижимая его ближе, требуя большего, глубже.
Когда Рампо, не сводя с его лица пронзительного взгляда, вошёл в него, Эдгар резко вдохнул, его глаза широко распахнулись от шока и непривычного чувства полноты. Боль была острой, но быстротечной, растворяясь в нарастающей волне чего-то большего — соединения, принятия, понимания.
Рампо (между тяжёлыми вздохами): Видишь?.. Никаких лабиринтов... Никаких побегов... Только это.
Эдгар в ответ лишь глухо застонал, запрокинув голову. Его пальцы впились в простыни, тело напряглось, следуя навязанному ритму. Это не была ярость или борьба, как у других. Это было тотальное подчинение, растворение. Он позволил Рампо разгадать себя до конца, позволил добраться до самой сути, которую так тщательно скрывал.
Всё, что он мог сделать — это держаться, встречать каждый толчок, и тихо, срывающимся шёпотом, повторять его имя, как заклинание. Когда волна накрыла его, его тело содрогнулось в немом крике, а по вискам, смешиваясь с потом, потекли тихие, освобождающие слёзы. Рампо, наблюдая за этой кульминацией, нахмурился, его собственное дыхание сбилось, и он, с коротким, сдавленным стоном, последовал за ним, обмякнув всем телом на Эдгара.
Тишина, что наступила после, была густой и мирной. Рампо перекатился на бок, но не отпустил его, оставив руку лежать на его груди, чувствуя под ладонью бешеный стук сердца, которое постепенно успокаивалось.
Эдгар (спустя долгое время, не открывая глаз): ...Ты испортил всё. Все мои схемы. Все расчёты.
Рампо (лениво усмехнулся, его голос был хриплым от усталости): Потому что самая большая загадка — не преступление, а человек, который его придумывает. А ты, По-кун... Ты — моя самая сложная и интересная головоломка. И я ненавижу неразгаданные загадки.
Эдгар По впервые за долгие годы почувствовал, как углы его губ сами потянулись вверх в слабой, неуверенной улыбке. Возможно, это и было безумием. Но в этом безумии была странная, незнакомая ему гармония. Он повернулся к Рампо, и их взгляды встретились в полутьме — два гения, два одиночества, нашедшие наконец свою самую невероятную разгадку.