удушье.
Около реки было тихо, ветер лениво трепал листву деревьев, и только журчание воды и щебет птиц нарушали вечернюю тишину. Солнце клонилось к горизонту, окрашивая небо в золотисто-розовые оттенки. Ава стояла напротив Хисына, прижавшись к нему всем телом — их дыхание смешивалось, их взгляды были вплетены друг в друга, словно ни один из них не хотел отпустить.
Он наклонился, коснулся её губ своими — сначала нежно, осторожно, будто проверяя, простила ли она его. Но Ава не отстранилась, не отвернулась. Наоборот — её руки скользнули к его шее, прижимая ближе, сильнее. Целоваться с ним было как утонуть, раствориться, исчезнуть из реальности, и оказаться в какой-то своей, параллельной. Там, где нет ни боли, ни предательств, ни запутанных тайн.
Хисын жадно ощущал тепло её тела, его пальцы скользнули по её спине, будто запоминая каждую выемку, каждую линию. Он чувствовал, как она дрожит — не от страха, а от чего-то гораздо сильнее. Её дыхание сбивалось, сердце билось часто, руки сжимали его рубашку.
— Я скучал, — прошептал он, целуя уголок её губ, потом шею. — До безумия скучал по тебе.
Ава закрыла глаза. Хотелось забыть всё, что было до этого — всё, что он сделал, всё, что скрыл. Просто быть рядом. Сейчас. Здесь. С ним.
— Тогда не исчезай снова, — прошептала она. — Пожалуйста.
Он притянул её к себе ещё крепче, словно клялся, что не отпустит. Его ладони смело скользнули по её талии, по бёдрам, задержались на изгибах. Воздух между ними дрожал от напряжения, искр, страсти, накопленной за всё это проклятое время.
Но над рекой повисла тень. На другом берегу кто-то стоял. И смотрел.
Ава не сразу ответила. Её губы всё ещё ощущали прикосновение его губ — мягкое, но властное. Его голос, низкий и насыщенный, проникал под кожу, путал мысли, размывал границы разумного.
Она смотрела в его глаза — тёмные, манящие, непроницаемые. В них таилось что-то опасное, но именно это и притягивало. Но всё же... что-то внутри дрогнуло. Странное ощущение, как холодный ветер по спине.
— Хисын... — снова прошептала она, чуть отстранившись. — Я серьёзно. Мне кажется, там кто-то был...
Он только хмыкнул, чуть усмехнулся, не отпуская её талии.
— Ава, — прошептал он, поворачивая её лицом к себе, прижимая ближе. — Даже если кто-то и был... ну и пусть. Может, им понравится.
С этими словами он провёл пальцами по её щеке, нежно, будто извиняясь за то, насколько он не остановится.
— Ты ведь хочешь этого, правда? — голос стал тише, обволакивающе мягким, — я чувствую.
— Ты иногда... пугаешь меня, — сказала она честно, почти не слышно.
Он на мгновение замер, а потом склонился ближе, его губы прошептали прямо у её уха:
— И всё равно ты остаёшься. Потому что хочешь меня больше, чем боишься. Разве не так?
Она закрыла глаза. Грудь вздымалась от сбившегося дыхания, в голове шумело. Но он был рядом. Слишком близко. Слишком нужен.
Она собиралась ответить, как вдруг... снова — движение на другом берегу. Чёткое. Не иллюзия.
Хисын замер. На этот раз и он заметил.
— ...Что за хрень? — выдохнул он, и в его голосе больше не было усмешки. Только ледяное напряжение.
Ава резко отстранилась, сердце колотилось в груди.
— Я же говорила... Мы не одни.
—Я уже не могу отсюда никуда уйти... только после нашего дела, — тихо, будто сам себе, сказал Хисын, взгляд его стал стеклянным, отрешённым, а пальцы, расстёгивающие пуговицу на её рубашке, двигались механически, будто в трансе.
Ава затаила дыхание, наблюдая за ним. В этот миг он был каким-то другим. Чужим. Невесёлым, отстранённым, как будто находился не с ней — где-то глубже, где-то внутри себя, в комнате, дверь которой давно заперта изнутри.
Он продолжал — медленно, аккуратно, будто боялся спугнуть что-то призрачное, тонкое, ускользающее. Его губы почти коснулись её шеи...
И в тот самый миг — всё исчезло.
Как дым. Как туман от порыва холодного ветра.
Он растворился прямо у неё в руках.
— Хисын?! — в панике выдохнула Ава, рванувшись вперёд, но перед ней больше никого не было.
Лишь тишина у реки, мерцающая лента воды и дуновение ветра. Всё выглядело так, будто он... никогда здесь не стоял.
Сердце сжалось. Она повернулась в сторону леса — никого. Ни звука. Даже птицы затихли.
— Хисын?! — повторила она, громче, но в ответ — только эхо.
Ава осталась одна.
С ощущением, что только что прикоснулась к чему-то, чего не должно было быть. Иллюзия? Видение? Сон? Или... предупреждение?
Её пальцы всё ещё дрожали.
А на губах всё ещё ощущался вкус его поцелуя.
Утро встретило Аву мягким солнечным светом, пробивающимся сквозь полупрозрачные шторы. В комнате пахло свежестью и чем-то знакомым, тёплым. Она медленно открыла глаза, с ощущением тяжести в груди — воспоминание о Хысыне и исчезнувшем миражe всё ещё витало в сознании. Но её ладонь ощутила тепло рядом. Кто-то был в кровати.
Резко сев, она увидела спину в чёрной футболке, мужскую, крепкую. Сердце застучало быстрее.
— Хисын?.. — выдохнула она, губы сами растянулись в улыбке, надежда вспыхнула в глазах, она откинула одеяло и оседлала фигуру, нависнув над ней, с радостью и волнением.
— Хисын!
Но когда парень повернулся...
— Привет, сестрёнка, — раздался ленивый, хрипловатый голос. — Ты уже совсем выросла, что ли? Слезай с меня.
Это был Даниил.
Ава застыла, осознав, что ошиблась. Сердце сжалось от неловкости и разочарования. Она поспешно откинулась назад, сползая с него и натягивая на себя одеяло.
— Что ты тут делаешь? — спросила она, всё ещё переваривая произошедшее.
— Забыл ключи от своей комнаты в Швейцарии, — с привычной ухмылкой ответил Даниил, потягиваясь. — Ну а если серьёзно... Расскажу всё позже. Надо собраться всей семьёй.
Ава вскинула на него внимательный взгляд.
— Да... ты прав, — тихо сказала она, будто не веря своим ушам. — Надо. Нам всем нужно.
Он протянул ей руку и легонько щёлкнул по носу:
— И тебе надо немного поспать. А не с разбегу кидаться на старшего брата.
Она усмехнулась сквозь лёгкую дрожь внутри.
Но сердце всё ещё ждало другого человека.
Даниил, зевая и что-то бормоча под нос, притянул Аву к себе ближе, обнял крепко, почти по-детски. Он уткнулся носом в её волосы, тихо вздохнув — и, кажется, на секунду отпустил всю ту паническую суету, что преследовала его последнюю неделю. Его дыхание стало ровным, тяжёлым — он засыпал.
Ава лежала рядом, сначала расслабленная от этого давно забытого братского тепла, но спустя пару минут — настороженная. Она повернулась к нему лицом и невольно задержала взгляд. То, что она увидела, сжало ей сердце.
Даниил похудел. Скулы резко очерчены, под глазами синеватые тени, губы пересохшие. Он был измождён, осунулся, как будто за это время прожил не одну жизнь. Но сильнее всего пугал взгляд. Пусть сейчас глаза были закрыты — она вспомнила, какие они были утром. Тревожные. Настороженные. Какими-то чужими.
Она осторожно провела пальцами по его щеке.
— Даня... — прошептала она.
Но он не проснулся. Лишь прижал её крепче, словно боялся, что она исчезнет, как всё остальное в его жизни за эту безумную неделю. Ава сглотнула, прижалась к нему и закрыла глаза.
Что бы ни случилось — она будет рядом. Теперь уж точно.
Хисын. Москва. ЖК «Найтсбридж»
В комнате царил тусклый полумрак, единственным источником света была настольная лампа с жёлтым абажуром, отбрасывающая длинные тени по стенам. Воздух был пропитан смесью сырости, крови и чего-то тревожно сладкого — возможно, того самого глинтвейна, что с ленивой насмешкой отпивал Тристан, сидя в кресле у окна.
Хисын был привязан к массивному стулу посреди комнаты. Верёвки врезались в запястья, плечи ныли от напряжения, но он не подавал вида. Лицо его было угрюмым, глаза жгли Суа ледяной злостью.
— Хисын! Я тебе говорила, что они ненормальная семейка! — закричала она, дёргаясь на своём стуле, отчего её локти уже покрылись ссадинами.
— Ты орёшь уже неделю... Можешь свой хавальник завалить уже?! — процедил он сквозь зубы, раздражённо морщась. Он устал. Физически, морально — всё внутри него было на грани взрыва.
И вдруг — раздался голос, от которого его передёрнуло сильнее, чем от любой боли.
— Вы как кошка с собакой... Ха-ха. Сказал бы мне кто, что ты изменишь Аве с ней — я бы не поверил, — раздался знакомый, чуть насмешливый голос. На пороге стоял Тристан. Улыбка его была хищной, в глазах — стальной холод. Он выглядел как человек, которому давно плевать на мораль, но совсем не плевать на честь семьи.
Хисын вздрогнул. Он знал, что именно Тристан — тот, кто молчит дольше всех... но действует быстрее всех.
— Отпусти меня, ублюдок! — заорала Суа, дёргаясь с новой силой, но её голос утонул в равнодушии.
Тристан театрально закатил глаза и, не глядя на неё, отпил глоток глинтвейна.
— Как-нибудь... в другой жизни, — протянул он лениво и сел напротив, сложив руки на коленях.
— А пока, Хисын... мы с тобой поиграем в правду.
В комнате снова воцарилась тишина, слишком тяжёлая, чтобы быть обычной.
Тристан поставил стакан с глинтвейном на подоконник. Лёгкий стук стекла о дерево прозвучал как выстрел в гробовой тишине комнаты. Он выпрямился, медленно направляясь к Хисыну, чьи глаза метали молнии.
— Ты меня хоть пальцем тронь — мой отец тебя живьём закопает, — процедил Хисын сквозь зубы, с яростью сверля Тристана взглядом. — Ты хоть понимаешь, кто он?
Тристан не остановился. Его шаги были такими спокойными, будто он шёл не к пленнику, а к другу на кофе.
— Милый... — протянул он с усмешкой, приседая на корточки перед Хисыном. — Как он меня закопает... когда ляжет вместе с тобой?
Он улыбнулся широко, почти весело, но в этой улыбке не было ничего человеческого. Только бешенство, заточенное в бронзу самообладания.
— Ты всё ещё не понял, да? Здесь твои правила не работают. Здесь твоя власть не работает. Здесь даже твоё имя не звучит страшно. Ты просто пёс, который забрёл в чужой лес, думая, что всё под контролем.
Он резко встал, будто вспышка, — и снова подошёл к подоконнику, подхватывая стакан.
— А у меня, знаешь, сносит крышу. Когда мне лгут. Когда предают мою семью. Когда трогают мою сестру... — он сделал паузу и медленно повернулся, — и когда мразь вроде тебя смеет дышать рядом с ней.
Суа, вся в напряжении, замолкла. Даже она — несмотря на весь свой гонор — поняла: Тристан не блефует.
— Ты здесь надолго, Хисын. Надолго. Пока сам не поползёшь на коленях просить пощады. А потом — поползёт твой папочка. Если успеет...
И снова — тишина. Только редкое дыхание и аромат глинтвейна, ставшего символом чего-то куда более страшного, чем зима.
Комната напоминала камеру пыточной — тёмные стены, слабый свет из угла, запах пыли, глинтвейна и крови. Всё было пронизано напряжением, которое можно было резать ножом. Суа молчала — впервые за всё это время. Даже её дыхание казалось застывшим.
Хисын, с разбитой губой и вспухшими подглазьями, был привязан к тяжёлому деревянному стулу. Тело его уже почти не чувствовало боли — только жар и глухие толчки внутри. И всё же, когда дверь скрипнула, и в комнату вернулся Тристан — он поднял глаза. В этих глазах не было страха. Только злость. И усталая, злая ухмылка.
Тристан подошёл вплотную. Он больше не смеялся.
— Как зовут хозяина? Какое его имя?! — рявкнул он, срываясь на крик. Его кулак мощно вошёл в живот Хисына, с силой, накопленной за все эти недели молчания, предательства, бессилия.
Тело парня дёрнулось. Он захрипел, сгорбился от боли и, захлёбываясь, харкнул тёмной кровью на пол.
Но спустя мгновение... засмеялся. Глухо, надрывно.
— Хах... мх... — губы скривились в ухмылке, в которой была и безумие, и насмешка. — Ещё тупее... что вы с братцем своим... до сих пор его не нашли.
Тристан застыл. Его взгляд стал холоднее, чем зимняя вода. Он сжал пальцы в кулак.
— Что ты имеешь в виду?..
Хисын с трудом поднял голову, хрипя:
— Он был у вас под носом. Всю вашу жизнь. Неужто... вы не поняли?
И тут воцарилась тишина. Слова будто зависли в воздухе, как яд.
Суа замерла. А в глазах Тристана впервые с самого начала этого кошмара промелькнуло нечто иное. Не ярость.
Подозрение. Страх. И почти... предчувствие.
Тишина в комнате стала вязкой, удушающей, словно кто-то вылил на стены вязкую смолу. Всё, что происходило — казалось абсурдом, дурным сном, но звук — этот смех Хисына — он был настоящим. Царапающим, выворачивающим душу.
Тристан стоял, как вкопанный, сердце билось в висках. Он прижал кулак к губам, чувствуя, как всё внутри начинает медленно, но верно рушиться. Его голос сорвался до хриплого шепота, больше похожего на рычание:
— Говори яснее, сука.
Хисын, всё ещё привязанный к стулу, посмотрел на него снизу вверх, глаза светились безумием и победой:
— Спроси у Даниила... как он убивал своего брата.
У Тристана перехватило дыхание.
— Его не было в России в то время! — рявкнул он, как будто сам себя пытался в этом убедить. — Он был в Швейцарии!
— Или... вы просто не знали? — Хисын склонил голову набок, кровавая ухмылка ползла по лицу, — Семейные тайны... всегда такие пикантные.
Суа обернулась резко, взглянув на Хисына, как будто впервые увидела его не просто как пленника, а как носителя чего-то опасного, древнего. Истинного.
Тристан дёрнулся к ней:
— Что ты знаешь о Хозяине?!
— Только имя.
— Говори, дрянь!
Она моргнула, стиснула зубы и выдавила:
— Даниил.
— Вы врёте... вы врёте! — заорал Тристан, оборачиваясь то на неё, то на Хисына. — Мне говорили, у Хозяина ужасный нос, он весь изуродован... А Даниил — эталон, он... он красавец! Он не может...
— Да? Вот как? — перебил его Хисын, — А что насчёт тех слепков, которыми он увлекался? Помнишь? Маскировочные протезы для ваших ФСБшников. Для спецзаданий. Для вхождения в доверие. Для лиц без имени. Для лиц, которых нельзя узнать.
И тут... Тристан вспомнил.
Вспомнил, как Даниил, ещё будучи подростком, с маниакальной точностью вырезал лицевые слепки, пробовал их на себя перед зеркалом. Как оттачивал мимику, улыбку, выражение глаз. Как мог быть кем угодно. И как, однажды, отец назвал его «мой личный хамелеон». Тогда они все посмеялись. Тогда это казалось просто... талантом.
Но сейчас — это звучало как проклятье.
Тристан отшатнулся назад, как будто удар получился не в живот, а в душу. Он не мог дышать. Его глаза бегали по лицам в комнате, ища ложь, ищя что угодно, кроме этого одного ужасающего варианта.
— Нет... нет... нет...
Его губы шептали, а в ушах стучало: «Даниил. Даниил. Даниил.»
Мир начинал рушиться. И в этом хаосе впервые за долгое время прозвучало истинное имя страха.