Глава 46
Клим.
Нож воткнулся в ножку стола в считанных сантиметрах от чьего-то лица. Все — в панике, в ярости, в безмолвии, словно кто-то внезапно вырвал нить из реальности, и она расползлась на клочки. Но я не шевелюсь.
Продолжаю сидеть, откинувшись на спинку стула, держа в пальцах бокал с бурбоном.
Мой взгляд спокоен, холоден, почти ленив.
И я обеспокоен лишь от одного. Мгновение назад моя нога скользила по внутренней стороне бедра Трисс — выше, глубже, точнее. И я видел, как она борется с собой, с дыханием, с предательски дрожащими пальцами на вилке. Её смущение было сладким, как тихий стон во сне, и куда опаснее брошенного ножа. Это доставляло мне удовольствие, а член поддергивался.
Но Хорн младший увял в ту же секунду, как я столкнулся взглядом со своей не самой лучшей матерью.
Удивлен ли я? Нет. Эта женщина вечно ввязывается во всякие неприятности.
— Мелкая шавка! Я должна была убить тебя еще тогда.
Голос моей матери яростный и эмоциональный.
«Должна была убить тебя еще тогда»
И когда это тогда?....
новый геморрой, что мне предстоит лично расследовать.
— А ты, просто сидишь и смотришь?! Я твоя мать, Климмент! Почему ты ничего не делаешь?
Как же я ненавижу это... то, как она меня называет.
Ее слова — визгливые, полные раздражения, надрыва — долетают до меня, но не проникают. Я не отвожу взгляда от медленно вращающегося льда в бокале. Он скользит по бурбону, как лунный свет по чьей-то обнажённой коже — плавно, бесшумно, безучастно.
Я не отвечаю. Ни вздоха, ни намека на движение. Сара продолжает говорить, но её голос уже глохнет в собственном эго, тонет в страхе и уязвлённой гордости.
Я допиваю остатки — один последний глоток — и медленно поднимаюсь со своего места. Мой взгляд скользит по комнате, по лицам, и останавливается на ней — на моей Трисс, чья рука всё ещё чуть дрожит после броска, но в глазах — огонь, который я сам же разжёг. В ней нет сожаления. Только вызов.
Я встаю, медленно и спокойно. Не говоря ни слова, я прохожу мимо матери, будто она — пустое место за столом. Моя тень ложится на пол, прерывая её истерику, как лезвие — пульс.
— Я же просил меня так не называть, мама.
Я выдыхаю.
А Сара смотрит с пылающими глазами.
— Эта тварь могла меня убить!
Она разводит руками, а кончики ее губ опускаются ниже, подчеркивая морщинки.
А глаза, глаза выпуклые, ноздри чуть расширены. Это выражение лица словно каждый раз возвращает меня в комок воспоминаний из детства, но они не такие, как на рекламных картинах про любящих друг друга матери и сына.
— Ещё раз так ее назовешь, и я лично прослежу, чтобы в следующий раз нож попал чётко в твою голову.
Мой голос — ровный, глухой, будто сказанное уже не взывает к диалогу, а ставит точку. Я выдыхаю, тяжело, будто изнутри вырывается не воздух, а многолетнее раздражение, тошнотворный осадок, оставшийся после каждого её прикасающегося к душе слова.
— И зачем ты приплёл ее к своему «делу», Итан? — спрашиваю я, приподняв одну бровь.
— Это уже мое дело, — Сара отвечает за него. И Итану это не особо нравится, но он почему-то молчит.
Я конечно пока не знаю его как человека, какие у него сильные стороны, а какие слабые. Но я уверен, что ему явно что-то нужно от этой женщины, и это определённо как-то связано с моей диадемой.
— Нахрена ты позвал ее сюда, Итан? — возмущается Трисс.
Все молча наблюдают.
— У меня свои причины.
— Ты сейчас просто уходишь от ответа, и на твой следующий вопрос «почему я должен тебе отвечать» я отвечу по твоей политике, потому что ты мой отец, — с ухмылкой хмыкает Трисс.
— Я так и думал, что моя вторая доченька будет ни менее умнее, — лучезарно произносит Итан, словно с гордостью, но уходя от ответа своими «ласковыми» путями.
— Не надо тут включать милого пушистого папочку, со мной не прокатят твои тошнотворные приступы милоты.
Трисс закатывает глаза.
Моя женщина! Она превосходит все мои ожидания.
— Блять, Вивьен, не поделишься пару советами, как ты с ней поладила?
Вивьен закатывает глаза и хватается за лоб, ладошкой.
— Сколько раз повторять, мы не ладим!
— Я и не удивлена, — хмыкнула Сара, поджав губы. — Как с такой занозой в заднице можно поладить вообще?
Голос Сары звучал до мерзости язвительным и противным.
Трисс, до этого стоявшая в стороне тихо, явно пытаясь себя сдержать, вздрогнула. Взгляд её вспыхнул, как зажжённый фитиль. Она резко поднялась, и в этой ярости было что-то пугающе хищное. Ни крика, ни истерики — только холодная, сосредоточенная злость.
Я сейчас кончу.
— Повтори, — выдохнула она медленно. — Только ещё раз повтори это, и клянусь, Сара, я не остановлюсь на ноже.
— Заноза. В. Заднице, — произнесла моя мать медленно, с той мерзкой улыбкой, которая всегда обещала что-то ядовитое. Она знала, что делает. Она всегда знала.
Всё произошло за секунду.
Блеск лезвия — слишком стремительный для света. Движение Трисс — выверенное, точное, как у хищника, что уже больше не играет в охоту. Она рванулась вперёд, будто всё это было заранее решено внутри неё.
Я успел. Её плечи были в моих руках в ту же долю секунды, как нож сорвался с пальцев. Я крепко обхватил её, удерживая, чувствуя, как её тело напряглось до предела, как жилы под кожей пульсируют от сдерживаемой ярости. Она вырывалась — не с криком, не с истерикой, а с глухим, подавленным рычанием. В её глазах полыхал огонь, неистовый и неуправляемый.
Сара отшатнулась, лицо бледное, губы поджаты, но даже сейчас она не могла выглядеть виноватой. Только испуганной. Только поражённой тем, что вызвала бурю, которую не может контролировать.
Я смотрел на Трисс и понял, что должен увести ее отсюда, иначе последствия ее гнева определённо дадут о себе знать.
Её дыхание было горячим, резким, как пламя на грани взрыва. Она ещё сопротивлялась секунду — две — а потом я почувствовал, как мышцы дрожат под пальцами не от желания напасть, а от внутреннего надлома. Я взял её за запястье, крепко, но не грубо, и повёл прочь, не оглядываясь, затем, убедившись, что мы отошли подальше от лишних глаз, открыл рот.
— Да что между вами двумя произошло?