Глава 47
Клим.
Трисс резко вырвала свою руку из моей и взглянула на меня с диспатичным, устрашающим взглядом.
— Ты действительно до сих пор не знаешь или просто продолжаешь прикрывать её задницу, Хорн? — провопила она, эмоционально размахивая руками.
Ее изумительные глаза пылали яростью, когда она упоминала мою мать, я заметил это еще давно.
И я знаю, что их связывает.
— Я думал, мы урегулировали этот вопрос, — рассудительно ответил я, вернув кисть ее руки в прежнее положение, на своё место, в мою руку.
— Когда это мы его урегулировали? — фыркнула она, приподняв одну бровь.
— В ту ночь, когда ты ворвалась в мой дом с ножом, 8 лет назад, не помнишь?
Я усмехнулся. Забавные воспоминания.
— Ты придурок? Я не про это.
— А про что тогда?
Несколько секунд она застыла на месте, так же как и застыл ее взгляд на мне. Удивленный, пробуждающий ужас взгляд. А затем Трисс просто опустила голову вниз и повернула ее в сторону.
Что она, блять, имела в виду?
Свободной рукой я схватил ее за челюсть и, в сопровождении ее всхлипа, поднял голову обратно. Так, чтобы она не смогла отвертеться от моего пристального, пожирающего взгляда.
— Ты, блять, о чем? — медленно прорычал я сквозь зубы.
Лягушонок поджала губы, как невинное создание, и ее взгляд вновь убежал от моего.
Тогда я дернул и сжал ее подбородок сильнее, чем до этого. Она простонала от боли, и я всеми силами пытался не реагировать на эти звуки....
— Не хочешь говорить?
Трисс перевела глаза на меня. И по этому отторжению и железной самоуверенной стойкости я понял, что это за ответ.
— Не будешь следовать моим желаниям, отлично, тогда я так же поступлю и с твоими, — я наклонился к ней.— Ты ведь боишься, — прошептал я ей на ухо, прежде чем сомкнуть наши губы. — Не меня. Себя.
Я наклонился к ней резко, и наши губы столкнулись в горячем, ненасытном поцелуе. Он был резким, будто нож в тишине. Он не звал — он подчинял. Губы встретились со стуком сердца, губы — как оружие. Трисс вздрогнула, тело инстинктивно напряглось, но я чувствовал: это не страх. Это дрожь от того, что я слишком близко подошёл к правде.
Я вжался в неё, рука легла, нет, вцепилась в ее талию и скользнула вниз, утверждая, что я вижу её настоящую. Второй рукой я удерживал её лицо — не давал спрятаться, отвернуться, снова убежать в холодную отчуждённость, в игру «мне никто не нужен».
— Ты ведь этого хочешь, — выдохнул я между поцелуями. — Чтобы кто-то не боялся тебя взять, такой, какая ты есть. Без роз, без нежности, без лжи. Чтобы не спрашивал: можно ли войти — а вошёл.
Трисс прикусила губу — сильно, до крови. И я понял: боль ей ближе, чем доброта. Она верит боли, а не прикосновениям. Вкус металла плеснулся между нами, я промычал от боли, но не остановился. Мне было важно, чтобы она знала: я не отступлю.
Её глаза метались, пытаясь закрыться — или закатиться от всего того, что срывалось с души. Но нет. Она держала себя. Хотела. Боролась. И почти проиграла.
— Тебе ведь страшно, что ты не сможешь влюбиться. Что никто не дотронется до тебя так глубоко. Что вся эта нежность — не для тебя. Я прав? — я ухмыльнулся. — Ты отвергаешь меня с такой настойчивостью лишь потому, что боишься попасть в сеть уязвимости и раствориться в ней.
Глаза Трисс метались, как у зверя в клетке. Они не закрывались — нет, она слишком горда. Она держала себя, как будто знала: стоит ей дрогнуть — и всё будет потеряно.
Она кричала без звука: нет, не говори это вслух!
С яростью, с упрямством, с выверенной точностью она вдавила каблук мне в ногу. Боль прорезала жар желания, и я отпрянул. Она выскользнула из моих рук, как ртуть — холодная, скользкая, неудержимая.
Лягушонок вырвалась. Но я видел — она дрожала не от отвращения, а от того, что я увидел её. Увидел ее потайные желания и страхи.
И ее это испугало. Готов поспорить, сейчас она думает лишь о том, как бы ей сбежать. Как всегда, сбежать.
Но с момента, как я наконец увидел ее, спустя 8 лет ебучего ада, моя жизнь снова обрела смысл.
Я всегда боялся одного, того же что и она — быть уязвимым. Но в этой игре в проигрыше остался я, навсегда. Я боялся и не допускал слабости к самому себе. Был холоден ко всем. Но она вызвала во мне все то, что я глубоко хранил в себе. Эту агрессию, ревность, эту потребность.... защищать ее, во что бы то ни стало. Я уязвим. Моя душа становится уязвимой, когда рядом она. Она делает меня таким. Она сделала меня таким. Она уничтожила меня и воссоздала вновь. И больше я ее ни за что не потеряю. Она будет моей навечно.
Трисс Салливан, моя боль, моя жизнь, мое все. И я добьюсь того, чтобы однажды она стала Трисс Хорн.
Я притянул ее к себе, игнорируя всю боль, что она причинила мне.
— Ты, блять, моя, Лягушонок.
— Ни за чт...
Я прижал свои губы к ее, не дав ей договорить. Не желаю слушать ее вранье.
Ожидаемо, я тут же получил жаркую пощёчину.
— Что опять не так? — устало спросил я, закатив глаза.
Глаза Трисс бегали по разным углам коридора, а брови были нахмурены.
— Ты.... Мне не нравится, как ты целуешься, — твердо выпалила она, вздернув подбородок. — Да, так и есть.
Она подперла руками свою хрупкую, нежную талию.
Я приподнял бровь.
Что?
— Тебе не нравится, как я.... целуюсь?
Трисс кивнула.
Черт.
Мне никто об этом, блять, не говорил... Никогда, блять.
Все наоборот, всегда жаждали добавки моих сочных поцелуев, тогда почему она....
Я поднял голову. Но Трисс уже не было. Я развернулся и посмотрел по разным сторонам. Сбежала. Эта чертова.... Прекрасная искусительница сбежала.
Ее слова крутились в моей голове, как надоедливый комар. Мне не было больно, скорее — неудобно. Я должен был что-то сделать, что-то исправить, но что?
Я нервно направился в свою комнату, которую мне приходится делить с Гейлом и Валерио.
На столе были фрукты, на подносе. Я взял пару апельсинов и грейпфрут, нарезал их пополам. Лезвие ножа скользило по коже цитрусов, и я искал какой-то смысл в этих движениях. Лишь бы не думать о её словах, о том, как они застряли в голове, обжигая каждую клеточку. Взял один кусочек апельсина и прикусил его.
Чёрт. Это не то.
В голове крутились её губы, её лицо. А я тут, с этим тупым апельсином, пытаясь хоть как-то понять, что пошло не так. Я всерьёз пытался представить её поцелуй, хотя, наверное, это было глупо. Как можно понять, что она хотела сказать, просто облизывая фрукт?
Блять.... Что я, нахуй, творю вообще? Клим Хорн, эта женщина позволяет себе слишком многого в моей голове.
Я снова прикусил апельсин. Сильно. Почти болезненно. Хотел ощутить что-то похожее. На секунду мне показалось, что мне удаётся почувствовать её. Но это не было правдой. Не было того, что я ждал. Я снова встал и раздавил апельсин в руке, чувствуя его сок на пальцах.
И в этот момент я услышал шаги. Словно мои нервы всё-таки подстроились под её присутствие. Повернулся и увидел Валерио. Его игриво-спокойное лицо, его взгляд — всё как обычно. Он в своей стихийной невозмутимости, словно не было ничего, что беспокоило меня. Подходит, словно ничего не случилось.
— Чем это ты занимаешься, проказник? — с ухмылкой спросил он, и я понял, что он находился здесь дольше, чем я думал.
Я рассказал ему о инциденте с Трисс, и он, как настоящий друг, заржал до коликов и слез, называя меня пубертатным лошком.
От Валерио другого можно и не ждать. Но он всегда умеет поднять мне настроение.
— Серьёзно, так и сказала? — сквозь смех переспрашивает он вот уже в третий раз.
— Ты заебал меня, да...
— Ну, ты и скатился, Хорн, а раньше за тобой бегала толпа классных девчонок. Неужели они тебя так и не научили целоваться? — с сарказмом спрашивает Валерио, все еще не отлипляя свою хитрую ухмылку. — Боюсь спросить, как ты трахаешься....
— Спроси это у своей матери, Валерио, я уверен, она знает ответ.
Я подмигиваю ему и усмехаюсь.
Валерио закатывает глаза с лёгкой усмешкой.
— Я научу тебя, так уж и быть. Такой опытный страстный мужчина, как я, знаю все способы ублажения женщин, — самодовольно, с гордостью произносит Валерио, хватая апельсин.
Он разделил его пополам и взглянул на меня чуть насмешливо. Что-то в его взгляде заставило меня замереть.
— Готов получить зрительный аргазм?
— Да иди ты нахуй, — я отмахнулся, смеясь.
Его пальцы аккуратно дотронулись до моих губ, и я почувствовал, как его дыхание стало моим. Он поднес кусочек цитруса к моим губам, и я, как автомат, прикусил его. Не так, как он, конечно. Это было немного странно, слишком жёстко. Я почувствовал его взгляд, в котором было что-то большее, чем просто любопытство.
— Ну? — его голос стал мягким, почти нежным, но в нём всё ещё была та же уверенность, что я видел раньше.
Я отстранился, снова прикусив кусочек апельсина, пытаясь повторить его движения. Но не получалось. Что-то в этом было не так. Я почувствовал это. Валерио смотрел на меня почти с наигранным сожалением.
— Нет, это не то, — сказал Валерио. И я понял, что он имеет в виду. Это не было поцелуем. Это было что-то... пустое. Я вдруг осознал, что он понимает меня лучше, чем я сам.
Он сделал шаг ко мне. Я ожидал, что он опять поднесёт фрукт, но он не сделал этого. Вместо этого его губы слегка коснулись моих. Поцелуй был мягким, но напряжённым, как что-то, что он хотел мне показать. Не было игры, не было лёгкости — была сила.
Его губы на моих были твёрдыми, требовательными. Мой мозг просто отключился от мысли, оставаясь на интуитивном уровне. Я не мог думать о чём-то другом, как бы ни хотел. И как бы мне не хотелось отвлечься от того, что происходило, я просто не мог.
Он углубил поцелуй.
Наши тела соприкоснулись, и я почему-то не отстранился. Наоборот.
Его губы снова нашли мои — теперь уже иначе. Глубже. Резче. Без пауз.
Я не сразу понял, что моя спина ударилась о стену. Легко, но достаточно, чтобы всё внутри всколыхнулось. И это будто дало ей ещё больше силы. Его губы стали почти властными. Он вжимался в меня всем телом, ладони скользнули к моей шее, волосы, губы — всё перемешалось в этом странном вихре, от которого я не мог ни сбежать, ни спрятаться.
И самое странное — я не хотел.
Я ответил ему тем же. Уже без сомнений, без размышлений, без попыток "сделать правильно". Просто по наитию.
Грязные ручонки Валерио поползли по моему телу, исследуя его.
И когда они дошли до моего члена, только тогда я отстранился, и почувствовал, как моё сердце бьётся быстрее, чем раньше.
— Уверен, Салливан ошиблась, если бы не она, я бы отодрал тебя прямо здесь и сейчас.
Он усмехнулся, а я оттолкнул его.
— Мечтай, гребанный извращенец.
— Признай, тебе же это нравится.
— Ведешь себя как шлюха.
— Оу, — Валерио присел на край стола, и двумя пальцами прошёлся по моему плечу, разглядывая меня при этом. — Ты такой недотрога, Хорн.
Я усмехнулся.
— Готов поспорить, ты готов вы**ать все, что движется и даже что нет, — фыркнул я.
— Естественно, это даже не потолок моих возможностей, а лишь небольшая его часть.