Глава 30
Глава 30
— Через три дня после суда
Дождь шёл так, будто небеса пытались смыть с улиц Нью-Йорка все грехи, но в этом городе давно ничего не отмывалось.
Дина бежала, как будто от этого зависела её жизнь — и так оно и было. Каблуки отбивали резкий ритм по мокрому асфальту, пальцы дрожали от напряжения, а сердце било тревогу где-то в горле. За ней — трое. Мужчины в тёмных куртках, с лицами, где не было ничего, кроме желания убить. Но она знала маршрут, знала план. Она их выманила — прямо как и хотела.
Один из преследователей уже почти схватил её, как вдруг — сзади, из темноты, в него врезается силуэт. Это был Брайан. Мгновенное движение, грубая сила — и один из троих падает, захлёбываясь воздухом, пока Брайан удерживает его в захвате.
Двое других тут же поднимают пистолеты — и уже направляют их на Брайана. Но они не успевают.
Пули прилетают сзади.
Глухие выстрелы разрывают ночной воздух — метко, хладнокровно. Один падает с пробитым затылком, другой даже не успевает моргнуть, как его голова дергается от попадания.
Они падают. Бесшумно. Как и положено мертвым.
Позади — она.
Ада.
Черное пальто до колен, распахнутое, под ним тёмная водолазка и штаны, по сапогам стекает кровь, дождь смывает капли с её лица, но не с глаз.
Холодные, стеклянные. Те, кто хоть раз видел их вблизи, уже никогда не забывал. Она идёт прямо, спокойно, будто только что вышла из дома за хлебом. Только в руке — глок с глушителем, и дым от него не успел ещё рассеяться.
Люди Карла, в масках, без опознавательных знаков, быстро подходят и забирают тела, как мусор с улицы. Работают чётко, будто делали это уже сотню раз.
Ада подходит к Брайану. Он держит мужчину на коленях — тот дрожит, как приговорённый. Избитое лицо, ссадины, мокрая одежда, запах страха.
Ада опускается на корточки, глядя на него снизу вверх. На губах — лёгкая, едва заметная улыбка. Но в ней — ни капли тепла. Только обещание боли.
— Чарльз, — говорит она, как будто обращается к старому другу.
Мужчина едва поднимает глаза, и тут же отводит — он не может смотреть ей в лицо.
— Ну зачем ты так? Мы ведь столько тебе доверяли. Ты же был так верен. А ты — к Оушену…
Она медленно проводит пальцем по его щеке — тот вздрагивает, как от удара.
— Ты знаешь, что он со мной сделал. Ты думаешь, тебя ждёт что-то другое?
Он захлёбывается словами, но язык отказывается работать. Он будто молится, но молитвы никто не слышит. Особенно она.
Брайан встаёт, отпуская руки Чарльза — тот падает на колени, перед Адой. Как перед богом. Но здесь не будет прощения.
Она смотрит ему прямо в душу.
— Расскажи всё. Сейчас. Или следующий выстрел будет последним, что ты услышишь.
Дина стояла чуть в стороне, под крышей соседнего здания, наблюдая за Адой. Та всё ещё сидела перед Чарльзом, хищная и спокойная, как пантера после охоты. Убийца в ней снова проснулась. Та, которую Дина когда-то боялась и одновременно уважала. Но теперь… теперь она видела в ней опасность. Даже не для других — для неё самой. Ада снова стала холодной, безжалостной, такой, какой была в те времена, когда у неё не было ни чувств, ни тормозов.
Дина опустила взгляд и вытерла мокрые от дождя руки о куртку.
Она развернулась и ушла, не дожидаясь конца. Ей хватило.
Дома было тепло. И… шумно.
Как только она открыла дверь, ей навстречу крикнул детский голос:
— Дина! — с размаху влетел Йен, прижимаясь к ней, мокрой и уставшей.
— Осторожно, малыш! — Дина улыбнулась и присела, обняв его, несмотря на весь ужас этого дня. Его тепло — напоминание, зачем всё это.
— Ты мокрая… — Йен нахмурился. — Кто тебя обидел?
— Никто, — мягко сказала она. — Просто дождь. Всё в порядке.
На кухне зашуршали шаги, и вышла Эва, её двоюродная сестра. Молодая, красивая, с идеальной укладкой и зелёными глазами. Они с Диной никогда не ладили. Приехала только вчера — и, конечно же, сразу начала вести себя как хозяйка.
— Ты опять пришла поздно, — язвительно заметила Эва, скрестив руки. — Мальчик волновался.
— Я работала, Эва, — бросила Дина. — И не тебе указывать, когда мне приходить домой.
— Ну да. Работала. Всё как всегда — грязные бокалы, алкоголь. Зачем ты вообще втянула себя в это?
Дина подошла ближе, понизила голос:
— Я никого ни во что не втягивала. Это просто моя работа. И не тебе решать, где мне быть. Ты понятия не имеешь, что здесь происходит. Так что не лезь.
— О, я знаю, — пожала плечами Эва. — Пьяные мужики, танцы до ночи … Ты называешь это нормальной жизнью?
— А ты попробуй выжить в этой «нормальной жизни», когда тебе угрожают каждый день.
Эва замолчала. Не потому что согласилась, а потому что сказать было нечего.
Йен, почувствовав напряжение, снова обнял Дину.
— Я хочу, чтобы ты была счастлива, — прошептал он.
— Я стараюсь, малыш, — ответила она, сжав его крепче.
Тем временем, Карл и Брайан сидели в одной из комнат с Агатой, окружённые папками, ноутбуками, распечатками. Сигареты, кофе, и ярость — всё вперемешку.
— Этот сукин сын попался, — Карл ударил кулаком по столу. — Чарльз! Мы были слепыми, он всё это время рядом, собирал данные.
— Думаешь, он реально успел отправить компромат Оушену? — спросил Брайан, сквозь зубы.
— Он не просто отправил, он дал тому всё. Фото, видео, движения средств, бизнес, всё. И теперь, даже после суда, даже после приговора — нам угрожают.
— И стреляли в охрану Дины, не забывай.
— Я не забываю. Именно поэтому мы с тобой не спим третью ночь.
Агата вмешалась, бросив папку:
— Я уже отправила запросы. Если они решат публиковать что-то — узнаем. Но… есть вероятность, что компромат лежит где-то, где мы не доберёмся. Нужно думать, как его уничтожить.
Карл провёл рукой по лицу:
— Или как заставить его замолчать. Навсегда.
В это же время, Ада шла домой. Доминик за ней, разговаривая по телефону.
— Да… я в курсе… да, подписи будут готовы. Хорошо. Спасибо. — Он повесил трубку и повернулся к Аде. — Всё. Официально. Мне передают на временное управление честный бизнес Оушена. Только часть, но… теперь всё на мне.
Ада смотрела на него, не выказывая эмоций.
— Ты готов к этому?
— Разве есть выбор? — он усмехнулся. — Все всё равно думают, что я его продолжение. Только я — другой. И я это докажу.
Она подняла глаза на него.
— Доказывай. Но не превращайся в него.
Он подошёл, сел рядом.
— Ты боишься?
— Нет, — тихо сказала она. — Но чувствую, что шторм только начинается.
Доминик положил руку на её руку.
— Мы переживём.
Ада вошла в дом, стянула с себя мокрое пальто и тут же опустилась перед Йеном, который бросился ей в объятия. Его тонкие ручки обвились вокруг её шеи, и она, почти не моргая, смотрела на мальчика, гладила его по голове, будто запоминала каждую секунду рядом. Доминик вошёл следом — промокший, хмурый, но с тенью тёплой улыбки, когда увидел, как Ада держит ребёнка.
— Тебя не было целый день! — Йен поджал губы. — Я переживал!
— Прости, малыш. У нас были... взрослые дела, — спокойно ответила Ада, хотя голос дрогнул.
— Ты целая? — Йен посмотрел на синяк у неё на руке. — Кто это сделал?
Доминик сел рядом и мягко потрепал мальчика по плечу.
— Это была плохая погода и плохие люди, но мы с Адой справились, как герои. Правда?
Йен кивнул, но его взгляд оставался обеспокоенным. Доминик отвлёк его игрой, и когда они уже ушли вглубь дома, из тени вышла Дина. Глаза её горели. В ней бушевал огонь. Слова рвались наружу.
— Нам надо поговорить.
Она не дала Аде опомниться. Схватила её за руку, потащила в комнату, захлопнула дверь и повернула замок. Эва осталась в коридоре, растерянно глядя на Доминика. Но тот, как только услышал голос Йена, мгновенно повернулся к мальчику.
— Пошли, покажешь мне свой новый комикс, — быстро сказал он, хотя сам весь напрягся. Он знал, что сейчас внутри.
В комнате Дина толкнула Аду к стене. Грубо. Резко. Жёстко.
Ада не сопротивлялась — только слегка усмехнулась. Тонко. Холодно. Хищно. Как будто перед ней стояла не подруга, а соперник.
— Ну, здравствуй, Дина, — спокойно проговорила она.
— Заткнись, — прошипела та и с силой толкнула её в комнату, захлопывая дверь. — Просто заткнись. Я молчала, Ада. Смотрела, как ты исчезаешь. Поддерживала. Понимала. Думала — ну, вернётся. Но ты не вернулась. Ты снова стала ей. Той, кто убивает — быстро, хладнокровно. Кто смотрит сквозь меня, будто я — просто тень.
Ада молчала. Только смотрела. Ровно. Без дрожи. Как всегда.
— Я тебя вижу, — наконец ответила она.
— Видишь?! — Дина сорвалась. — Тогда почему ты ни слова не сказала?! Почему Доминик знает, где ты, с кем ты, что ты делаешь, а я… я как дура сижу и жду?! Ты что, думаешь, я не справлюсь?! Что я слабая?! Я была рядом всегда! Всегда, мать твою!
— Потому что я не выдержу, если с тобой что-то случится, — выдохнула Ада. Голос был ровным, но в нём дрожала суть. — Это не про доверие. Это про страх. Я не хочу хоронить тебя, Дина.
— А я, значит, должна смотреть, как умираешь ты?! — голос подруги дрогнул. — Я что, должна просто ждать, пока ты в очередной раз исчезнешь, чтобы снова вернуться вся в крови, с пустыми глазами?! Я не могу так. Я не переживу тебя.
Ада резко опустила взгляд. Перевела дыхание.
— Я думала, что защищаю вас, когда отдаляюсь. Когда молчу. Это… Я всё время думаю: если расскажу — вы погибнете. Если втяну — убьют. Как тогда. Как раньше. Я не вынесу, если с кем-то из вас что-то случится. Лучше пусть меня рвёт на части, чем вас.
— Значит, тебе плевать, что нас рвёт изнутри, пока ты молчишь? — прошипела Дина. — Ты делаешь это в одиночку, но нам всем больно. Ты не одна, Ада. Ты уже давно не одна.
Повисло глухое молчание.
— А если ты станешь той самой — бездушной, холодной, одинокой — я… — Дина сделала шаг ближе. — Я подожгу этот грёбаный мир, я взорву всё, что держит тебя там, в этой тьме. Но я тебя вытащу. Хоть в огне, хоть в крови, но вытащу. Поняла?
Ада подошла ближе. И, не говоря ни слова, спокойно взяла Дину за руку. Развернула. И заломала. Не больно. Но крепко. Так, чтобы Дина поняла — это конец разговора.
— Ты мой свет, — прошептала Ада. — Но я — твоя тьма. И если я останусь рядом, всё рухнет. Не потому что я хочу этого. А потому что я — такая. Я ломаю, я притягиваю смерть. Я — угроза. И если я уйду — вы останетесь живы.
— Не уходи, Ада. — Дина смотрела ей в глаза. В её голосе было всё — страх, ярость, мольба. — Я не позволю тебе сбежать от нас. От меня.
Ада с трудом вздохнула. Она прижалась лбом к её лбу.
— Прости. Но если я останусь — ты пострадаешь. Я просто... не вынесу ещё твою потерю. Пусть я стану плохой, холодной, одинокой. Но ты будешь жива. Все будете. Пока Оушен в строю, я буду делать все, для вашей защиты. Сиди с братом.
Она отпустила её руку и направилась к двери.
— Ада, стой… — прошептала Дина, но уже без сил, без крика.
— Я уже решила, — сказала та, открывая дверь.
И вышла. Просто ушла.
Дина осталась в темноте. Сжимая руку, в которой ещё минуту назад пульсировало прикосновение той, кто для неё была всем.
Сердце колотилось так, будто с каждой секундой приближалось к разрыву.
Внизу Доминик посмотрел на лестницу и пошёл за Адой, даже не спросив, куда она направляется. Он знал: его место рядом. Всегда. Даже в её аду.
Ада шла быстро, не разбирая дороги. Дождь бил по лицу холодными каплями, будто мир решил добить её, пока она ещё держалась на ногах. Пальто липло к телу, волосы прилипли к щекам, и она не утирала лицо — пусть катится всё к чертям.
Она злилась. На себя. На Дину. На Доминика. На всех. На этот дом, на Йена, на компромат, на грёбаный страх.
Боль в теле почти стихла — к боли она привыкла. К синякам. К шрамам. К выстрелам и крови. Но не к этой — внутренней, разрывающей изнутри.
Сзади раздался стук ботинок — быстрый, настойчивый. Доминик.
— Уходи! — выкрикнула она, не оборачиваясь.
Он не слушал. Продолжал идти. Всё ближе. Пока не схватил её за руку. Резко. Знакомо. С привычной дерзостью, в которой всегда было тепло.
Ада выдернулась.
— Я сказала — уйди!
— Нет, чёрт подери, ты послушай, — Доминик стиснул челюсть. — Ты всё время рядом. Всё время со мной. Ты защищаешь меня, тянешь за собой, рискуешь собой, чтобы я остался цел. А потом — вот так! — он вытянул руку, словно показывая, как она его отталкивает. — Прочь! Как мусор! Как… как ненужное плечо, на которое можно облокотиться, поплакать, и потом — выкинуть.
Ада молчала. Вода стекала с её лица, словно слёзы, которых не было.
— Кто я для тебя, а?! — голос Доминика сорвался. — Что я — щенок? Носильщик? Развлечение на вечер? Или просто... кусок прошлого, с которым удобно общаться, но не жить?
— Доминик… — голос её дрогнул, но он перебил.
— Нет. Скажи. Скажи хоть что-нибудь, чтоб я остался. Хоть одно. Чтобы я знал, что я не просто... — он дёрнул себя за грудь, — …не просто временное. Скажи, и я останусь. Всегда. Или не говори — и я уйду. Навсегда.
Он смотрел ей в глаза. Ждал.
А она молчала.
Молчание — её оружие. Молчание — её проклятие. И она знала, что молчит не потому что не хочет, а потому что не умеет. Не может. Она как будто бы внутри заперта в стеклянной клетке. Всё трещит, всё ломается, но слова — не выходят.
Доминик кивнул. Медленно. Пусто. И начал разворачиваться, шаг за шагом уходя прочь, под дождём.
— Стой! — крикнула она.
Он остановился. Не обернулся.
— Доминик, стой... не смей... не посмеешь уйти...
Он медленно обернулся. В его взгляде было всё: боль, надежда, злость.
— А ты мне скажи, зачем мне оставаться?
Она дрожала. Губы её дрожали. Глаза были красными, слёзы не сдерживались. Всё внутри неё рвалось наружу.
— Ты не можешь... ты не должен уйти! — кричала она. — Ты не сможешь без меня, Доминик! Я… я не отпущу!
— Сможешь — если захочешь, — сказал он. — Мне больно, Ада. Я рву себе сердце, пытаясь быть рядом. Но я не знаю, есть ли там для меня место.
— Есть! — вырвалось у неё.
Он снова подошёл ближе. В упор. Их дыхание смешалось с паром в воздухе. Вода капала с его ресниц. Губы Ады дрожали.
— Тогда зачем ты меня прогоняешь, а?! — заорал он. — Зачем зовёшь, если выгоняешь?! Почему ты держишь меня, как якорь, но никогда не говоришь, зачем я тебе?!
Она вцепилась в него руками. Крепко. Отчаянно.
— Потому что если скажу, — прошептала она, — я могу потерять тебя. Как все. Всё, что я люблю — умирает, Доминик.
— Я не умру. Но я уйду, — ответил он, мягко отводя её руки. — Если ты снова решишь молчать, я просто исчезну.
Ада дрожала. От дождя, от слов, от всего, что копилось внутри. Её пальцы сжались в кулаки, но голос вырвался — сорванный, надрывный, настоящий:
— Я люблю тебя.
Доминик замер. Только дыхание — резкое, напряжённое.
— Я люблю тебя до... до безумия, Доминик, — выдохнула она. — С самого начала. С тех пор, как ты впервые подставил мне плечо в двенадцать, как закрыл собой, как посмотрел на меня — не как на проклятую, а как на живую. Настоящую. — Голос её сорвался. — И мне страшно. Не за себя, за тебя. Я не хочу, чтобы ты... хоть как-то пострадал. Ты не должен быть рядом со мной. Но я… — она сжала зубы, — не могу без тебя.
Он смотрел на неё. И всё, что сдерживало его, просто исчезло.
Он шагнул вперёд, взял её за лицо, с такой нежностью, будто боялся сломать, и поцеловал. Глубоко. Отчаянно. Слишком сильно, чтобы это был просто поцелуй. В этом была вся их история — детство, кровь, страх, расстояния, молчание, годы боли. И любовь. Такая любовь, что выжигала изнутри.
Дождь бил по их телам. Грязь, лужи, уставшие шаги позади — всё исчезло. Осталась только эта точка во времени. Этот миг. Эти двое.
Доминик оторвался от её губ и убрал прядь волос с её лица. Его пальцы дрожали. Он смотрел ей в глаза. И замер.
Они были не холодные. Не стеклянные. Не равнодушные.
Они были добрые. Яркие. Настоящие.
В них жило всё — любовь, страх, сила, боль, ярость и... свет.
Он улыбнулся. Впервые так. Как мальчишка, который наконец-то нашёл дом.
— Только ты, — прошептал он. — Только эти глаза. Только ты.
Ада провела рукой по его щеке и прижалась лбом к его лбу.
— И только ты.
И в тот момент им не нужен был никто. Ни города, ни чужие лица, ни мир, который рушился. Был только этот дождь, эта любовь, и то, чего они ждали всю жизнь.
Они — вместе. Наконец-то.