Монстры и люди

Феликсу все время казалось, что его руки покрыты кровью. Сколько бы он не отмывал руки с мылом, сколько бы не рассматривал блестящие мозоли на пальцах от мочалки, темные разводы никуда не исчезли. Каждый раз, когда закрывал глаза, он видел остывающие краски в чужом взгляде - в нем не было страха или непокорности, боли или желания вернуть все назад. Там было доверие. Феликс каждый раз видел чертово доверие.

Впервые в жизни ему доверились. Доверились настолько, что отдали свое тело и свою жизнь без страха в глазах.

Но он все так же был обычным монстром, ничем не отличающимся от других. Он не заслужил, чтобы люди отдавали свою жизнь в его руки.

За окном палаты ночь разбивалась о дробные удары капель о стекло. Осень пришла незаметно и стремительно, выводя невидимые узоры блеклыми красками. Окно распахнулось, пропуская внутрь порыв ветра, но тут же закрылось. Несколько кристалликов инея осели на подоконнике и тут же растаяли.

Свет настольной лампы приглушился. Тень человека скользнула по стенам, оставила чернеющие острые очертания на потолке, но тут же сжалась. Человек оставил за спиной лишь сгорающие от тепла кусочки кристаллов льда и шагнул в круг света.

Последнее, что Феликс запомнил, были ледяные руки с запекшейся кровью на кончиках пальцев. Но сейчас пальцы были перебинтованы, а когда он осторожно прикоснулся к линиям жизни на ладони, они принесли тепло.

Он закрыл лицо руками, не зная, что должен чувствовать. Он всегда знал, что это был не конец. Всю эту неделю он ждал, чтобы наконец вернуться к нему и понять, что он не сошел с ума. Что он не придумал себе это. Что его чертенок правда здесь, живой и теплый.

Но сейчас он видел, как дрожат чужие ресницы, хотел прикоснуться к волосам, зарыться пальцами в отросшие темные корни, но не мог заставить себя подойти ближе. Если он прикоснется к нему, то больше не сможет уйти. Но еще не время возвращаться.

Он отвернулся в растерянности, пряча лицо в ладонях. Так безумно хотелось остаться, завернуть Хенджина в свои крылья и позволить ему вырезать их очертания на себе, вылепить мягкие изгибы вместо острых осколков. Если бы только он принял его с кровью на руках и с разорванными людскими душами на концах крыльев. Феликс бы забыл о боли и ненависти, растопил ледяные шипы и переплавил в изящные линии цветочных лепестков. Но он позволит Хенджину самому сделать этот выбор.

Он снова подошел к окну, прижался лбом к стеклу, прислушиваясь к шумящему за его границами внешнему миру. Не хотелось снова под дождь. Даже в середине сентября он противно залезал под кожу. А здесь в уголках закрытых глаз-полумесяцев разливались частички тепла.

Он сдержал порыв обернуться и протянул руку, чтобы открыть окно. Но лишь дернулся, застывая. Потому-что ему показалось, что он услышал свое имя. Едва слышный неясный шепот, он разрезал застывшую тишину комнаты и заставил закрыть глаза от внезапного страха.

Его голос совсем выцвел и ослаб, но Феликс все равно улавливал нежные нотки корицы и горького перца. Он застыл у окна, боясь оглядываться. Внутри все дрожало от терпкого облегчения наполовину с горечью.

На долгое мгновение он подумал сделать вид, что ничего не слышал, и уйти, но потом Хенджин позвал вновь. И Феликс понял, что не может сопротивляться.

Его глаза все еще были закрыты. Теплый свет настольной лампы ложился на красивое лицо и дрожащие веки. Феликс опустился на колени, опустил голову, боясь смотреть на него.

- Я здесь, - выдавил тихо, сопротивляясь сам себе.

Он не хотел, чтобы Хенджин понял, что он приходил. Ведь он не знал, когда сможет вернуться в следующий раз. Но когда услышал свое имя, сказанное мягким полушепотом с переливающей через края надеждой, он уже не мог просто уйти. Он почувствовал грубость перебинтованных пальцев - они рассеянно провели по шее, прикоснулись к щеке, к губам, к прядям волос, спадающим на глаза.

- Не сон, - совсем тихо, немного удивленно, но больше - с невероятным облегчением.

- Не сон, - повторил Феликс в странном оцепенении, поднимая голову.

Его глаза были открыты. Он смотрел сонно, немного расфокусированно, медленно моргая и едва разлепляя веки вновь, но в глубине взгляда было очень много понимания. Он потянулся к рукам Феликса, нащупал его ладонь и слабо сжал. А потом совсем чуть-чуть улыбнулся. И в этой не задевающей глаза печальной улыбке Феликс разглядел все те тревожные ломаные дни, что провел вдали от него. И все те дни, что еще предстояло пережить.

- Ты уйдешь? - Феликс вздрогнул и опустил взгляд, перебирая его руки в своих ладонях.

- Я пока не могу остаться, - не поднимая глаз, выдавил сквозь пепел в горле. - Но я вернусь позже. Когда ты позволишь.

Хенджин долго молчал, закрывая глаза и не находя сил открыть их вновь. Феликс следил за игрой света на его лице, рассматривал тенистые полоски, что перечеркивали перебинтованную шею. Должно быть, ему все еще было больно.

- Хорошо, - вздохнул в полусне, склоняя голову к плечу. - Я буду ждать.

И Феликс поддался вперед и мазнул губами по его лбу. А потом осторожно отпустил его руки и поднялся. Настольная лампа на миг померкла, задушенная тенями на стенах, а потом вновь зажглась прежним теплым светом. Окно протяжно скрипнуло, вновь закрываясь.

* * *

Хенджину снился прекрасный сон. Внутри него горело тепло холодных ладоней и нежность мягким черт лица с наизусть выученными веснушками на щеках. Он опускал голову, будто боясь смотреть ему в глаза, а потом оставлял холодящий след на его лбу. И исчезал среди узких искрящихся от дождя улиц.

Когда Хенджин снова пришел в себя, ему казалось, что это была реальность. Его пальцы помнили, как чужие руки перебирали их. Он будто бы все еще ощущал невидимый отпечаток губ на своей коже. Но люди говорили, что он не приходил. Что уже больше недели он не выходил на связь и никто не знал, когда он вернется. И вернется ли вообще.

Хенджин им не верил. Покорно соглашался, когда ему говорили, что это был просто сон, но всегда знал, что Феликс правда был здесь. Полуоткрытое окно, приносящее аромат ночи и дерева, нашептывало, что однажды на подоконнике таяли кристаллы инея.

Первое время ему было очень плохо. Первые дни он едва мог собрать себя воедино и понять, что реальность, а что осколки кошмаров. Дни тянулись рвано, иногда проносились полосой света за окнами, а иногда болезненно растворялись в одинаковых стенах.

Джисон наконец рассказал, почему так долго не возвращался. Если бы у Хенджина было чуть больше сил, он бы рассмеялся от нелепости ситуации. Оказывается, им обоим пришлось проходить через это. Если бы они были в книге, история бы не допустила такого. Но реальная жизнь била больнее.

Феликс все еще не вернулся, когда Хенджин наконец нормально познакомился с Минхо. Не вернулся, когда за окнами загорались прощальные краски золотой осени. Дожди оставляли блестящие от городских огней стеклянные лужи. В один из вечером Джисон сел рядом и сказал, что они с Минхо скоро уедут. Просил тоже бросить все и вернуться к скрипке. Пусть даже пальцы все еще не были столь чувствительными, как прежде.

Хенджин опускал глаза и молчал. Он хотел бы забрать свою старую скрипку и уехать к бабушке. Попросить ее дать ему несколько уроков, а потом, может быть, самому давать уроки. Но сначала он дождется Феликса. Он ведь так ему и не ответил.

Его квартира осталась прежней. Хоть Юки говорила, что присматривала за ней все это время, ему казалось, что на полу все еще разложена не убранная в тот вечер шахматная доска. Он нашел ее в комоде, пересчитал фигуры и не досчитал одной - той, что осталась у Феликса и была с ним все это время.

Джисон привез его, хотел остаться, но Хенджин сказал, что он может идти. Видел ведь, какими глазами Джисон смотрел на него - пытался найти в нем прежнего буйного чертенка. Конечно, он никуда не исчез, сидел где-то в глубине глаз, запрятанный. Просто ему нужно было время, чтобы начать вновь резвиться как прежде.

Джисон ушел. Хенджин опустился на стул, положил голову на корпус скрипки, обнимая ее руками. Он скучал. В том Аду у него не было сил думать о ней, вспоминать аккорды и положения пальцев, но сейчас тишина квартиры заставила вновь желать услышать ее печальную протяжную песню.

Струны жалобно вздрогнули, разнесли дрожащие тонкие ноты и затихли. Руки упали. Бинты на пальцах разносились, отклеиваясь от движений. Хенджин попытался их поправить, но после неудачной попытки опустил голову и заплакал. Это было так странно. Он ни разу не плакал в стенах того Ада, сдерживал слезы, когда от боли едва мог дышать. Не плакал, даже зная, что умрет. И умирал так же.

Но сейчас спокойствие знакомых стен размывалось от соли. Он спрятал лицо в ладонях, рассеянно вытер слезы. Все это время он не показывал страх, старался не думать о боли и холоде, запрятывал их глубоко внутри. Но теперь все ушло. Все закончилось. Теперь он мог быть слабым, мог плакать, прятаться и дрожать.

Окно в спальне было открыто. Он положил скрипку в футляр и свернулся в комок на краю кровати, чувствуя, как покрывало намокает от слез. Он не хотел плакать. Но как бы не пытался, слезы не останавливались.

Он бы так и заснул в уличной одежде с высохшими слезами на щеках, если бы пальцы не нащупали лист бумаги. Конверт. А внутри - письмо. Он сразу понял, от кого оно. Все таки он не сошел с ума.

«Чертенок,

Прости, что ушел. Ты сказал, что будешь ждать. Может быть, ты все таки подумал, что это был сон, но я правда был там. Мне хотелось увидеть тебя и понять, что я не сошел с ума. Это так странно. Я должен радоваться, что мы все живы и выбрались оттуда. Но я ничего не чувствую.

Тебе, наверное, хочется узнать, почему я так долго не возвращаюсь. Я убил Со Хэвона. Нужно было залечь на дно, иначе его последователи нашли бы способ покончить со мной. Может быть, я поступил неправильно. Люди бы сказали, что нельзя отвечать жестокостью на жестокость, что даже монстр может измениться. Это не так. Я поставил его перед выбором. Но даже в самый последний момент он выбрал месть, в не свою дочь. Сэбёк всего лишь хотела спасти его, но в тот момент я видел лишь поражение в ее глазах. Поэтому я убил его, а ее отпустил. Надеюсь, мы никогда больше не встретимся.

Я такой же, как Хэвон. Я позволил тебе умереть, иначе я не смог бы отомстить. Может быть, ты еще тогда это понял. Я знаю, что ты боишься смерти, но в тот момент я тоже выбрал месть, а не тебя.

Мне все равно на людей. Когда Хэвон ставил меня перед выбором, я был в шаге от того, чтобы убить их всех. Я бы убил их, Хенджин. Если бы знал, что ты примешь меня обратно, я бы сделал это.

Но я знаю, что ты больше не смог бы даже смотреть на меня. Это единственное, чего я боюсь на этом свете. Твоей ненависти. Мне хочется слушать, как ты болтаешь о своей скрипке и играешь на ней, играть с тобой в шахматы и выигрывать. Нравится твоя улыбка - она делает глаза похожими на полумесяцы. Раньше мне казалось, что все люди скучные и однообразные, но ты кажешься совершенно особенным. Я не понимаю, что это за чувство. Мне никогда еще не было так хорошо с кем-то рядом и так плохо вдали.

Так иронично, да? И все же я позволил тебе умереть. Чего в итоге стоят мои чувства, если жестокость сильнее?

Я не хочу, чтобы это письмо было прощальным. Я хочу вернуться. Жизнь стала ощущаться такой серой. Люди стали еще более раздражающими. Я не стал ничего скрывать, ведь ты заслужил знать всего меня. Теперь я спрошу у тебя: ты примешь меня обратно?»

Это был конец письма. Хенджин перевернул лист, надеясь найти еще какие-нибудь слова, но нашел лишь маленькую приписку торопливыми буквами.

«Вышло ужасно прозаично, да? Я бы написал тебе сообщение, но понял, что у меня все еще нет твоего номера.»

- Ничего не понял, - Хенджин закрыл глаза и снова лег на спину, сжимая письмо обеими руками. - Он такой дурак.

Пару минут он лежал неподвижно, чувствуя, как слезы, что рисовали узоры на щеках, растворяются в одеяле. Феликсу казалось, что он не имел право на такой выбор. И что он не мог желать убить ради того, чтобы спасти. Но они все были людьми, все люди хотят жить. Ради этого они идут на многие вещи - загоняют себя в собственноручно построенный Ад, - а потом становятся такими, какими становятся. Монстрами. Но Феликс не был монстром, и никогда не будет. Ему было что терять и было то, ради чего он готов был оставаться человеком.

Хенджин зажег настольную лампу. Приписал к концу письма одно предложение и положил на подоконник. Заснуть получилось быстро, не чувствуя невидимых шрамов от слез.