Время
Стены здания Агенства изменились. И дело было не в том, что в местах под потолком обои обуглились и посыпались, или в том, что лампочки на этажах взорвались от дыма. Здесь стало тихо. Будто бы само здание впитало в себя всю горечь последних дней.
Джисон остановился у привычной двери, не решаясь открыть ее. Когда он отсюда уйдет, он уже не вернется. Он сказал Минхо, что хочет оставить это все за спиной, но в момент, когда от этого решения отделяла всего одна дверь, он засомневался. Оглянулся на Минхо позади, но он молчал, лишь смотрел успокаивающим взглядом.
Когда Чан увидел его, он, должно быть, сразу все понял. За прошедшее время он стал казаться Джисону намного старше, чем всего пару недель назад. Ожоги уже почти прошли, но запястья все еще покрывали повязки. Джисон замер на пороге, боясь смотреть ему в глаза. Чан не мог убежать точно так же, как он сам.
Он встал из-за стола и подошел к окну, чтобы поправить цветок в горшке. Дверь закрылась у Джисон за спиной, оставляя их с Минхо наедине с черной печалью.
— Когда вы уезжаете? — спросил Чан, не оборачиваясь.
— Через два дня, — выдавил Джисон. Он знал, что Чану даже не нужно будет ничего объяснять. Но все равно боялся.
— Мне жаль, — он обошел стол и привычно облокотился на него, бегая взглядом от Джисона на Минхо и обратно. — Я не смог это предотвратить. В конце концов ты был тем, кто вел людей за собой. Но ты хочешь оставить это, да? Я не буду тебя останавливать. Раньше мне казалось, что лидерские качества, что я видел в тебе, когда-нибудь приведут тебя на мое место. Но это никогда не бывает легко. Такая жизнь не для тебя, — Джисон опустил голову. Голос Чана не дрогнул. — Я рад, что ты нашел своего человека, — голос потеплел, когда он перевел взгляд на Минхо. — Мне кажется, вы сможете найти спокойствие.
— Спасибо, — выдохнул Джисон. — Спасибо тебе за все.
Чан улыбнулся. Это была не угрожающая натянутая улыбка, а, наверное, самая искренняя, какую Джисон у него когда-либо видел. Он вытянул руки, Джисон сделал шаг вперед, как маленький ребенок, и ощутил его объятья.
— Тебе тоже спасибо, — тепло протянул Чан, похлопывая его по спине. — Мне так нравилось ваше трио. Вы были мне как родные люди. Обещай, что вы не перестанете общаться.
— Обещаю, — Джисон отстранился, внутри тепло разливалась тянущая горечь. Она теперь не скоро исчезнет.
Чан повернулся к Минхо и пожал ему руку, а потом перед ним извинился. Пару минут спустя дверь закрылась за ними, отделяя одну жизнь от другой, жизнь одним днем от протяжной дороги к морю. Минхо сжал его ладонь, всматриваясь в выражение его глаз. Джисон хотел сказать, что с ним все хорошо, но лишь молча потянул Минхо к выходу.
Спустя пару поворотов коридора их догнала Минджи. Джисон узнал характерный стук ее каблуков – много дней он успокаивал его, а сейчас заставил остановиться.
— Чан позаботился о том, чтобы сделать тебе новые документы, — без предисловий начала она, привычным жестом поправляя очки. — Хотелось бы нам, чтобы твоя... «смерть» не просочилась во внешний мир. Но скрывать это было бы невозможно. Никому лучше не знать, что людей можно возвращать к жизни... — она перевела взгляд на Минхо. Но там не было ничего, кроме печали. — Иначе начнется настоящий хаос в погоне за бессмертием, как бы фантастично это не звучало. Так что... Хан Джисон действительно умер в тот день.
У его дома их ждал отец. После решающей схватки Джисон совсем не видел его, лишь знал, что он тоже выбрался из того Ада невредимым. За последние недели тяжесть вины снова легла на черты его лица, делая их намного старше. Но все же, когда он увидел Джисона, уголки глаз поднялись от улыбки.
— Пап, — Джисон потянул Минхо за собой, подходя ближе и замечая черный клубок в чужих руках. Демон беспокойно завертелся и чуть не выскользнул на землю. — Почему ты здесь?
Вместо ответа отец потянулся к нему и обнял за спину, оставляя недовольного кота между ними. Минхо хотел отойти, но круг объятий притянул и его, заставив на миг вздрогнуть, но вскоре расслабиться.
— Хотел извиниться, — отец отстранился, бросая взгляд на Минхо, что стоял молча, будто бы смущаясь. — Не спрашивай за что. За все. За все те года, что я бежал от чувства вины. Оставил тебя совсем одного посреди всего этого хаоса.
— Я сам его выбрал, пап, — мягко возразил Джисон, чувствуя, как тугой колючий узел, что постоянно оставался внутри все это время, чуть-чуть расслабляется.
— Я ведь всегда знал, что ты не сможешь оставаться в стороне. Но решил делать вид, что ничего не знаю. Ох, Джисон-и, я не смогу искупить свою вину перед тобой, как бы этого не хотел.
— Не надо. Пожалуйста, не надо, — он снова был маленьким пальчиком. И хотя люди вокруг изменились, чувства остались те же. — Все закончилось. Прошлое должно оставаться в прошлом, как ты и хотел.
Отец поднял на него глаза, точно такие же, как и у него самого. С точно такой же едва скрытой тоской позади решимости.
— Я рад, что ты решил уехать, — вздохнул он, меняя тему. — Можете остановиться в нашем старом доме, — при взгляде на Минхо, чьи глаза чуть посветлели от упоминания дома у моря, его собственные тоже налились теплом. — Я останусь в городе. Вернусь в Агенство. Нужно много чего сделать и изменить. Не думаю, что такая пешка, как я, сможет что-то исправить, но я постараюсь. Так продолжаться не может.
Джисон покачал головой, опуская глаза. Они снова поменялись местами. Джисон сбегал, потому что устал. А отец наконец находил в себе силы на новый рывок. Он повернулся к Минхо и склонился перед ним в поклоне. Его пальцы в ладони Джисона дернулись, он отступил назад в растерянности, но тут же вернулся обратно.
— Спасибо, что ты есть у моего сына, — серьезно, даже немного торжественно сказал отец, выпрямляясь. — И прости. Пройдет очень много лет, прежде чем вы сможете жить как обычные люди.
— Это неважно, господин Хан, — тихо улыбнулся Минхо. — Я уже человек.
* * *
За окнами машины больше не было лета. Оно ушло совсем недавно, оставляя ностальгические нотки полевых трав и соли. Но и эта осень была красива. Растягивалась вдоль дороги приглушенными бордовыми и коричневыми узорами, будто рассыпала краску вслед за машиной. На окнах все еще остались застывшие капли дождя, что остался за спиной в уползающих на восток тучах. Притихший Минхо вдруг встрепенулся и прибавил громкость на радио.
— Эта нравится, — улыбался он, отворачиваясь к окну.
Совсем как тогда давным-давно, когда страх все еще противно полз за спиной. Даже сейчас Джисону все еще казалось, что его остатки продолжают цепляться за спину. Он не скоро полностью пропадет. Может, вообще никогда.
Это неважно. Люди учатся жить со страхом, с потерями и кошмарами по ночам. Со временем все меркнет, покрывается ржавой корочкой и в конце концов остается в прошлом.
Печальные алеющие деревья сменялись на редкие частные домики. Минхо тихонько мурлыкал песни по радио, не пытаясь завязать разговор. Это не казалось чем-то неловким. Джисон заметил, что после того, как Минхо вернулся в его квартиру, он стал меньше разговаривать. Чаще молча обнимал его, так крепко, будто боялся, что он вновь исчезнет. Виновато улыбался и говорил, что со временем это обязательно пройдет, а Джисон лишь вздыхал и соглашался. В конце концов, в тени от его крыльев, что он каждый вечер раскрывал для него, ничего не могло быть страшно.
Этой ночью он опять плакал во сне, хоть Джисону и казалось, что кошмары стали не такими сильными.
Машина плавно соскользнула на обочину, и Джисон лишь мазнул рукой по волосам Минхо.
— Подожди здесь, — и скрылся за машиной.
А спустя пару минут снова вернулся, передавая в руки удивленному Минхо букет ромашек. Немного помятые и выцветшие, с ужасно неровно обрезанными стебельками, перевязанные обычной веревкой, вместо ленты – эти ромашки показались Минхо самыми прекрасными, что он видел за свою жизнь.
— Заметил торговца на обочине, — Джисон снова выехал на дорогу, даже не смотря на него. Будто дарить ромашки – самое обычное дело.
Белые лепесточки чуть трепыхались под синеющим закатом. Грозовой туман рассеялся вместе с исчезающими в заднем стекле черными тучами. Море уже похолодало, но было все таким-же восхитительным и чистым. Тихим, безмятежным. Как спокойное отражение в глазах. Как коробка с недавно купленными свечами на заднем сиденье – старые они оставили Чонину, хоть тот и отнекивался, говоря, что не нуждается в такой романтике. Он не поехал с ними. Остался в старой квартире Джисона, которую тот переписал на него. От этого Чонин тоже отказывался, даже ругался с ними, но Джисон говорил, что она больше ему не нужна. Ему больше не нужны безликие стены и надоедливое шуршание кондиционера. Свечи разбавляли пустоту, но избавиться от нее бы не смогли.
Чонин мог вернуться в квартиру Минхо, а эту продать. У него теперь был выбор – как жить, с кем, кого выбирать в друзья, а в кого влюбляться. Правда, Джисон подозревал, что влюбленность свою он уже давно выбрал. Неизвестно правда, взаимно ли это со стороны Юки. Что-ж, время покажет.
Оставалось еще несколько часов дороги. Когда они приедут к знакомой желтой банке с краской, Минхо первым делом поставит ромашки в вазу и расставит везде свечи. Подходную дорожку от стричь не будет, чтобы следующим летом там снова распустились полевые цветы. В небольшом поселении недалеко от дома он устроится в новый цветочный – ведь Феликс продал их общий цветочный, переведя ему половину стоимости. Так и не вернулся, но отобрал у Минхо часть прошлой жизни. Жестоко. Но в его характере. Минхо не мог на него злиться, хоть и хотел. Может быть, он наконец сможет заниматься тем, что действительно любит.
Минхо обязательно научится ухаживать за яблонями на заднем дворе. А там чуть пройдись, и откроется вид на тихий дикий пляж, окруженый сосновым лесом. Там он сможет открывать для Джисона крылья без боязни, что кто-то увидит.
Минхо пытался думать об этом. Пытался заставить себя поверить, что в будущем будет лишь тепло. Желал ощущать уколы счастья на покрытых шрамами запястьях. И не мог. Пока что не мог.
Но время – оно тягучее, как вода. Льется по венам, капля за каплей сглаживает углы и стирает страхи. Шрамы не излечивает. Конечно нет.
Но шрамы нужны. Может быть, лишь для того, чтобы оставлять на них неторопливые узоры белой краской, выводя тонкие линии стеблей и лепестков. Может быть, для того, чтобы в конце пути отпечатать тихий поцелуй на огрубевшей коже и сказать: «они прекрасны».
Конец