Будешь моей...

По возвращению в готический зал, съемки начались почти в тот же момент.

Аделина краем глаза заметила, что Влад ведет беседу с Бронте уже без тени прежнего живого интереса. Его ответы стали лаконичными, сухими, будто вымученными — он безвозвратно утратил всякое любопытство к ее персоне, и это было заметно по каждому отстраненному жесту.

Когда же настал жуткий миг оглашения оценок для ее фотографии, все внутри Аделины сжалось в ледяной ком. Она чувствовала не просто неладное — ее буквально пронзала острая тревога. Взгляд прилип к собственному изображению в руках медиумов, а безумно колотящееся сердце готово было вырваться из груди, отчаянно набатом отстукивая каждый мучительный миг. Ей страшно хотелось вскочить и метаться по зловещему залу, чтобы выплеснуть этот клокочущий коктейль из нетерпения, страха и той неведомой, темной силы, что бушевала в ее организме, разрывая изнутри. Ее распирало на части.

Первые оценки прозвучали относительно приемлемыми, и в душе девушки робко забрезжила хилая надежда. А что, если средний балл будет высоким — то самое, заветное, чего ей так отчаянно не хватало уже несколько испытаний? Но она прекрасно знала: ее путь здесь не может быть усыпан розами. Это правило она зарубила у себя в сознании острым ножом. И вот, ее дурное предчувствие, увы, оправдалось. Взгляд, словно ужаленный, выхватил на обратной стороне ее снимка ту самую, уродливую и несправедливую цифру. Холодная блондинка, Регина, выставила ей пятерку. Жалкую пятерку, ровно половину от вожделенной десятки!

Внутри Аделины все мгновенно взорвалось и заходило ходуном. Та самая злоба, та самая ядовитая ненависть, что тлела в ней с их первой стычки, вспыхнула теперь с новой, ослепляющей силой. По ее спине пробежали ледяные мурашки, а тонкие, собольи брови взметнулись высоко к небу, застыв в немой маске абсолютного, оглушающего недоумения. Неужели это правда? Всем остальным, этим любимчикам, она поставила не менее восьмерок за такое же, если не более скудное видение, а ей, Аделине, выставила на целых три балла ниже?! Это был уже не просто оценка, это был открытый, демонстративный плевок в лицо.

Многие в зале в тот же миг, с леденящей душу ясностью, осознали: у надменной Регины имеется к Горской самая что ни на есть личная, неприкрытая неприязнь, не имеющая ни малейшего отношения к экстрасенсорике. Это была давняя ненависть, хотя прежде они, казалось, и не пересекались ни разу.

И если до этого момента даже снисходительная семерка от того же Александра казалась ей горьким провалом, то после этого унизительного вердикта от чернокнижницы, Аделина была готова в порыве любезной благодарности воспевать самого Шепса. На ее фоне он казался чуть ли не спасителем.

— Могу ли я узнать, Регина, что побудило вас выставить именно эту оценку?— Голос Адель прозвучал с леденящим душу спокойствием, за которым скрывалась целая буря. Каждая клеточка ее тела требовала справедливости, но она сжимала пальцы в кулаки до белизны в костяшках, приказывая себе оставаться непробиваемой. Ни один мускул на ее идеально сдержанном лице не должен был дрогнуть, ни одна тень сомнения — выдать ту бурю унижения и ярости, что бушевала в ее душе, сметая все на своем пути.

Регина же, напротив, излучала ядовитое спокойствие. Ее губы тронула снисходительная, почти невесомая улыбка.

— Честно? Я не понимаю, как другие уважаемые мной коллеги,— ее взгляд скользнул в сторону Влада и Артема,— разглядели в вашем «видении» нечто, достойное высшего балла. То, что вы озвучили — не более, чем хаотичный набор фантазий. Какие-то заговоры против парня, темные обряды... Здравомыслящему человеку подобное даже в голову прийти не может.— Она не просто критиковала — она ставила под сомнение саму сущность Аделины как экстрасенса, ее право находиться среди сильнейших. В ее глазах читалось неподвластное убеждение: Горская — самозванка, занявшая чужое, по праву принадлежащее Регине, место.

Ведущий, Марат, перевел удивленный, полный ожидания взгляд на Аделину, словно пытаясь воскресить в памяти моменты четырехмесячной давности.— Аделина, что вы можете сказать в ответ? Есть что возразить?

Секунду в зале царила гнетущая тишина, которую, казалось, можно было резать ножом. А потом в Аделине что-то переломилось. То, что тлело в глубине, вспыхнуло ослепительным и разрушительным пожаром. Это была уже не просто обида за оценку — это была ревность, дикая, всепоглощающая. То самое «неистовое ощущение собственности», о котором она сама бы никогда не подумала.

— А что здесь, собственно, комментировать?— ее голос обрел новые, бархатные и опасные нотки. На ее губах расцвела та самая усмешка — усмешка человека, внезапно разгадавшего чужой постыдный секрет.— Любой адекватный человек, как тут верно подметили, увидит в этой «критике» банальную зависть.

— Зависть? К чему?— насторожился Марат, загипнотизированный этим внезапным выводом.

— Разве не очевидно? Наша новая звездочка, видимо, имела надежду, что с первого взгляда покорит сердце Владислава Череватого. А столкнулась с холодной стеной его равнодушия. Он не подпускает к себе просто так.— Она произнесла это с такой горькой, пронзительной интуицией, что у зрителей по ту сторону экрана, кажется, перехватило дыхание. Сама Аделина не понимала, откуда в ней взялась эта догадка — измученная душа подсказала ее шепотом, в котором смешались боль, наблюдение и эта ослепляющая, всепоглощающая любовь, что затуманивает разум и заставляет видеть соперниц в каждой, кто приближается к предмету обожания. В этот момент ее не волновало мнение мира — лишь жгучее пламя ее собственных чувств, которые играли с ней поистине в злую игру.

Череватый был обескуражен данной выходной соперницы, но ничего не мог сделать кроме того, как бросить на нее свой непонимающий взгляд и мысленно попросить помощи у Башарова, чтобы тот остановил эту театральную сценку двух несостоявшихся актеров. Но Марату, кажется, это было только по душе. Перепалки на его шоу — всегда интересно.

— Если наблюдать за их взаимодействием вне камер,— раздался спокойный, трезвый голос Левина, врываясь в наэлектризованное пространство между соперницами,— то действительно можно сделать вывод, что Регина пытается завоевать внимание Влада.

В зале повисла звенящая, гробовая тишина. Казалось, никто даже не смел дышать, боясь пропустить хоть слово. Все взгляды — любопытные, сочувствующие, хищные — были прикованы к троим. Аделину эта тишина оглушала. Она чувствовала себя загнанной зверушкой, вечно находящейся в центре всеобщего внимания, но не по своей воле. Ее имя уже стало синонимом скандала; её приписывали к любым раздорам, даже не утруждаясь спросить её мнение.

— Все ваши догадки необоснованны,— Регина говорила с каменным, непроницаемым лицом, глядя прямо на ведущего, будто ища оправдания именно у него. Бронте ни разу не взглянула на смущенного Череватого, не удостоила взором пылающую Аделину. Остальные для нее в этот момент просто не существовали — мелкий, незначительный фон. — Да, Владислав статен, остроумен и, бесспорно, красив. Но наши отношения — сугубо рабочие. Ничего более.

— История повторяется? — с другого конца строя ехидно бросил Шепс, поймав на себе взгляд Аделины, полный такой ненависти, что, казалось, воздух вокруг нее закипал. Эти воспоминания не вызывали в ней ни смеха, ни сладкой ностальгии — лишь жгучую обиду и стыд. Но Александр и не думал униматься, тихо хихикая в ладонь, и каждый этот смешок больно отзывался в ее воспаленных нервах. Она вся превратилась в одного большого, колючего ежа, готовая в любой миг выпустить иглы.

— Аделина, у вас остались вопросы к Регине относительно оценки? — молниеносно, как опытный фехтовальщик, перевел тему Башаров, пытаясь вернуть хоть тень контроля над происходящим.

Горская сделала глубокий вдох, собирая в кулак всю свою волю. Ее собственное сердце бешено колотилось где-то в горле, а внутри все переворачивалось от бури унижения, ревности и гнева.— Мне все предельно ясно,— ее голос прозвучал сухо и отстраненно, словно сквозь ледяную пелену.— Я сама только что ответила на все свои вопросы.

Единственным ее желанием сейчас было одно — поскорее закончить этот адский диспут, дожить до конца съемок и оказаться дома, в тишине и одиночестве, где можно в сотый раз размышлять о причудливом и жестоком смысле жизни, который снова обернулся к ней своей самой мучительной стороной.

***

Адель уже почти прошла мимо знакомого автомобиля, мысленно предвкушая уединение в такси. Эта маленькая рутина — тишина, прерываемая лишь шумом колес и назойливой музыкой из старой магнитолы, поверх которой звенит четкий голос навигатора — казалась ей единственным спасением. Такие мелочи, знакомые и предсказуемые, обладали свойством успокаивать израненные нервы.

Но едва она погрузилась в грезы о покое, как чья-то сильная рука молниеносно и властно сомкнулась на ее локте. Череватый подошел так бесшумно, что она не уловила даже шелеста его шагов. Он развернул ее к себе, и его темные, бездонные глаза, в которых тлели сдержанное раздражение и что-то еще неуловимое, впились в нее.

— Куда ты собралась?

— Глупый вопрос, Влад,— выпалила она, чувствуя, как внутри все сжимается. Ее чувства к нему — клубок из огня и льда — зашевелились, причиняя почти физическую боль. Она не знала, как реагировать на его внезапное присутствие.— Домой. Если тебе так сложно догадаться.

— Садись в машину. Довезу. И нам нужно поговорить,— Влад окинул взглядом пустынную парковку и уже собрался мягко подтолкнуть ее к машине, но Аделина резко вырвала руку, отступив на шаг, будто обожженная. От его прикосновения по коже побежали мурашки, а в груди поднялась буря протеста. Ей было не по себе, неуютно и больно, а его упрямство лишь разжигало в ней ответный гнев.

— Нам не о чем говорить,— страстно выдохнула она, скрестив руки на груди в защитном жесте. Перед ее глазами, как навязчивый цикл, прокручивалась сегодняшняя сцена: его мягкая улыбка, обращенная к Регине. Ее собственное отношение к Владу снова перевернулось с ног на голову. И так было каждый раз. Высказывание в готическом зале, адресованное Бронте, внезапно показалось ей горькой исповедью, сказанной самой себе.

— Адель, не начинай,— его голос стал тверже. Он не отступал, напротив — сделал шаг вперед, сокращая дистанцию. Он был как охотник, решивший в этот вечер докопаться до истины, какой бы горькой она ни оказалась.— Тебе самой не надоело это бегство? Эта вечная пляска вокруг да около?

— А тебе не надоело бесконечно бессмысленно разговаривать?— теперь уже нападала Аделина. Она повышала голос и старалась сдержать свой порыв схватить Череватого за пиджак. В этот момент даже ее любовь отошла на второй план, уступив место слепой, яростной жажде защитить себя.

— Влад, подвезешь?— из сумрака за спиной чернокнижника возникла та, чье появление заставило сердце Аделины сжаться. Регина. Теперь Горская почти обрадовалась присутствию мужчины — лишь бы не оставаться с ней наедине. Влад был и воздухом, без которого она задыхалась, и ураганом, сметающим все на своем пути.

Дель сразу же почувствовала конкуренцию.

«Как бы сильно Влад меня сейчас не раздражал, позволить ей занять мое место я не могу»,— промолвив это про себя, она, бросив на хозяина машины яростный, полный вызова взгляд, рывком распахнула переднюю дверь и устроилась на пассажирском сиденье. Это был не лучший вариант — сидеть рядом с ним, чувствуя его тепло и сдерживаемое напряжение. Но окажись она сзади, Аделина не ручалась бы за свою способность сдержаться и не оставить на самодовольной физиономии блондинки следы своих ногтей.

Машина тронулась, когда Череватый уселся за руль, а блондинка примостилась на задних креслах, постоянно о чем-то болтая. Брюнетке хотелось заткнуть себе уши и не слышать её брезгливого надоедливого голоса, но только ради интереса и небольшого количества уважения она лишь устремила взгляд на дорогу, и весь путь до дома девушки витала в собственных мыслях. А, еще, конечно, вдыхала прекрасный аромат парня рядом, что сам не особо рад был проводить вне съемочное время со столь надоедливой особой.

— А помнишь тот ритуал с могильной землей и солью? Надо будет повторить на следующей совместной работе!— с наигранным энтузиазмом продолжала Бронте, перечисляя детали их встречи на кладбище, словно Влад страдал склерозом.

— Угу,— прозвучало его глухое, ничего не выражающее согласие. Аделина сразу поняла, что он тоже не особо настроен на обсуждение таких обыденных вещей в жизни экстрасенсов, находясь в своих мыслях, думал о чем-то глубоком. Но Бронте это нисколько не останавливало, и она глупо продолжала упрямствовать, думая, что у Влада есть какая-то до нее разница.

Когда машина наконец остановилась у жилого комплекса Регины, блондинка разыграла прощание, достойное шекспировской трагедии. И тогда случилось то, от чего у Горской похолодела кровь. Регина, перегнувшись через кресло, оставила на щеке Владислава громкий, демонстративный поцелуй. Алая помада, как клеймо, осталась на его коже. Он стиснул зубы, снося это вторжение молча — лишь бы поскорее закончился этот маскарад.

Аделина отвернулась к окну, наблюдая, как на детской площадке беззаботно резвятся малыши. Каждое прикосновение чужих пальцев к его коже отзывалось в ней тысячью ножевых ударов. На ее губах играла кривая, почти невесомая улыбка, хотя внутри все кричало и рвалось наружу, требуя рыдать от безысходности и этого унизительного проигрыша. Но Дель прекрасно видела игру. Она понимала, чего добивается Бронте — жаждала взрыва, слез, истерики. Но она плохо знала Горскую. Адель привыкла ждать. Тихо, упорно и беспощадно.

Дверь наконец хлопнула, возвещая об избавлении. Адель медленно повернула голову, но не смотрела на Владислава. Она и так чувствовала его напряжение — оно витало в воздухе, густое и тяжелое, как перед грозой. Машина дала ход и Дель в ту же секунду будто осмелела.

— Ну, и о чем же ты хотел поговорить?— ее голос прозвучал неестественно тихо и ядовито. Проснулась та самая, едкая и ранимая сторона ее натуры, которую было почти невозможно контролировать.— О том, как вы мило кокетничали с этой... восхитительной особой?

Он не закричал. Но его следующие слова, обрушившиеся на нее, были тверже стали и острее лезвия.

— Я хотел поговорить о том, что ты, блять, вообще творишь!— он вцепился пальцами в руль так, что кожа на костяшках побелела, издав тихий скрип. В его голосе не было злобы. В нем была усталость, измождение и та самая, долго копившаяся решимость, что грозила разрушить все стены между ними. Ему надоели эти игры. Пришло время говорить. И говорить правду, какой бы горькой она ни была.

— А что, собственно, не так?— выдохнула Адель, и в ее голосе звенела неподдельная, ранящая искренность. Она в самом деле не понимала. Ее действия казались ей единственно верными, продиктованными не эмоциями, а несправедливостью, которую она не могла проглотить.

— Тебе нормально посреди съемок начать говорить о зависти и ревности? Давно на конфликты не нарывалась?— его слова висели в воздухе тяжелыми гирями. Было непонятно, что пряталось глубже: забота о ее репутации или о своей собственной? Внешне он оставался ледяной глыбой, но Адель, чуткая к малейшим вибрациям его души, уловила то тревожное, колючее чувство опасения, что исходило от него словно ток.

— Какая ревность? Какие конфликты?— ее брови изумленно взлетели, а губы сложились в наигранно-невинную улыбку. Она выглядела столь невозмутимо, словно это была не она, а ее бледная тень полчаса назад металась в приступе слепой ярости, сжимая кулаки при виде того, как Регина приближается к ее Владу.— Просто констатация факта. Не более.

— Не считая заниженной оценки, она тебе ничего не сделала, чтобы ты так ее топила из-за собственных дурных мыслей,— Влад упрямо стоял на своем, возводя вокруг Бронте невидимый, но прочный барьер. Он и сам запутался, разрываясь между двумя женщинами, не в силах разобраться, где правда, а где лишь игра испепеленных чувств.

— Ах, да?— истерический, нервный смех вырвался из груди Аделины. Она мотала головой, словно пытаясь стряхнуть с себя налипший кошмар. Абсурд происходящего достиг апогея. Ей казалось, что это сон — душный, бесконечный и очень страшный. Но нет, Череватый рядом был плотью и кровью, реальным и осязаемым, и его карие глаза, полные гнева и чего-то еще, жгли ее изнутри.— Тогда, по твоей же логике, Краснов ничего плохого в твою сторону не сделал. Какая тебе, скажи на милость, разница, с кем я дружу и общаюсь?

— Как же ты не можешь понять, что он попросту выставляет тебя дурочкой?!— его голос, обычно такой властный и сдержанный, внезапно сорвался на несколько тонов выше, превратившись в оглушительный раскат. Аделина невольно вздрогнула, съежившись в кресле.— Артем играет с тобой, как кошка с мышкой!

— То же самое могу и сказать про твою любезную Регину!— почти перебила его Адель, ее слова вылетали быстрыми, отравленными стрелами.— Почти уверена, что она на тебя приворот какой-то пустила, а ты бегаешь за ней, как послушная собачка за хвостиком!

Они говорили, но не слышали друг друга. Два монолога, два одиночества, сталкивающихся в тесном пространстве автомобиля. Две непробиваемые стены, которые отчаянно хотели доказать свою правоту, но не желали увидеть в щелях чужую боль.

— Пиздец...— он с силой провел рукой по лицу, и в его глазах мелькнула тень настоящего отчаяния.— Мне, по-твоему, уже нельзя с человеком просто поговорить?!

И тогда началось самое пекло. Настоящая, жаркая буря, в эпицентре которой мог сгореть любой посторонний. Они кричали, и их голоса, срывающиеся и хриплые, заглушали шум города за тонированными стеклами. Воздух в салоне стал густым и тяжелым, им нечем было дышать. От их жаркого дыхания стекла начали медленно запотевать, рисуя на них причудливые, искаженные узоры — точь-в-точь как их искаженные гневом души.

Они не переходили на личности, но каждое новое слово было отточенным лезвием, находившим новую, еще не зажившую рану. Они выискивали слабые места, тыкали в больное, стараясь «прочистить мозги» друг другу, но в итоге лишь сильнее запутывались в паутине взаимных обид.

Владислав резко затормозил на затяжном красном светофоре. Он повернулся к ней всем корпусом, и его лицо, искаженное гримасой гнева и боли, четко показывало все эмоции, играющие бурлящей пеной внутри него. Адель еще никогда не видела друга таким... Таким дерзким, разгоряченным, опьяненным, но без алкоголя.

— Да пошел ты, Череватый! Катись к своей Регине!— вырвалось у Аделины срывающимся, хриплым шепотом, в котором бушевала целая буря из боли, гнева и горького разочарования. Ее терпение лопнуло, как перетянутая струна. Резко развернувшись, она уже потянулась к ручке двери, готовая выплеснуть всю свою ярость на вечернюю улицу, даже если это произойдет посреди оживленной дороги.

Но Владислав был быстрее. Его пальцы властно сомкнулись на ее плече, заставив ее вздрогнуть от неожиданности. Он с силой, но без грубости развернул ее к себе, и на мгновение в салоне воцарилась напряженная тишина, нарушаемая лишь прерывистым дыханием Горской. Его темные, почти черные глаза с мольбой и гневом изучали ее лицо, искаженное обидой, прослеживая каждую черточку, каждую морщинку гнева. А потом... потом время остановилось.

Он наклонился и прижался своими губами к ее губам.

Это был не нежный поцелуй, а порывистый, почти отчаянный жест — попытка заткнуть плотину, через которую вот-вот хлынули бы слова, которые уже нельзя будет забрать назад. Он замер, лишь слегка касаясь ее губ, давая ей секунду — последний шанс оттолкнуть его, остановить это безумие.

Адель застыла, перестала дышать. Весь мир сузился до точки соприкосновения их губ. Внутри нее все оборвалось, а у Влада на мгновение мелькнула тень сомнения — он уже готовился к горькому отпору. Но его опасения были напрасны.

Вместо того чтобы оттолкнуть, Аделина ответила. Сначала неуверенно, а потом все страстнее и увереннее, растворяясь в этом поцелуе, как будто это был единственный способ сказать все, что словами уже было не выразить. Ее руки сами потянулись к нему, обвили его шею, вцепились в волосы, притягивая его ближе, еще ближе, словно боясь, что это миг сейчас растает, как дым. Влад, почувствовав ее ответ, глухо простонал и притянул ее к себе еще крепче, его ладони плотно обхватили ее талию, прижимая к себе с такой силой, будто он и вправду боялся, что она исчезнет, уйдет.

В салоне воцарилась оглушительная, звенящая тишина, в которой слышалось лишь их сбивчивое дыхание и бешеный стук двух сердец, выстукивающих один на двоих сумасшедший ритм. Поцелуй терял первоначальную отчаянность, наполняясь новой, жгучей страстью. Их руки жили своей собственной жизнью: его пальцы запутывались в ее шелковистых темных волосах, ее ладони скользили по его щекам, вдоль скул, запоминая каждую черту.

Все было идеально. Это был тот хрупкий мостик, который они так отчаянно пытались выстроить между своими ранеными душами.

Но мир за стенами автомобиля не собирался останавливаться. Настойчивые, раздраженные гудки машин сзади грубо ворвались в их хрустальную реальность. Светофор уже давно сменил красный на зеленый, но Влад, опьяненный ее близостью, забыл обо всем на свете.

Когда до его затуманенного сознания наконец дошла курьезность ситуации, он с трудом, будто отрывая от себя часть души, оторвался от ее губ. Его глаза, темные и бездонные, на мгновение встретились с ее распахнутыми, полным смятения и невысказанных вопросов. Ни слова не говоря, он резко развернулся и с силой вдавил педаль газа в пол, заставляя машину рвануть с места.

Тишина в салоне была густой, звенящей, наполненной отзвуками того внезапного чуда, что остановило ее. Они сидели, не смея пересечься взглядами, боясь разрушить хрупкую магию случившегося. Губы их по-прежнему пылали памятью о влажном, жарком прикосновении, о том внезапном слиянии, что перевернуло все с ног на голову. Оба тайно, в самых сокровенных грезах, мечтали об этом — не о мимолетной ласке, а о поцелуе, который становится точкой невозврата, оставляет на душе неизгладимый, вечный след. Но уж точно не в такой обстановке, не на фоне ссоры, вывернувшей наружу всю их боль.

— Скажи честно,— голос Аделины прозвучал едва слышно, разрывая напряженное молчание. Ей было страшно начинать этот разговор, но продолжать бегство теперь, после этого, было бы преступлением против собственной души.— Ты сделал это только чтобы... чтобы я замолчала?

Влад сначала лишь молчал, уставившись взглядом в дорогу, сжимая руль в белых от напряжения пальцах. Он сглотнул, прочистил горло, собираясь с мыслями, с мужеством.

— Нет,— выдохнул он наконец, и в этом слове прозвучала такая обнаженная, сырая искренность, что у Аделины ёкнуло сердце.— Не только для этого.

Он больше не видел смысла во лжи. Их судьба висела на волоске, и теперь только смелость могла ее удержать.

— А для чего тогда, Влад?— ее голос предательски дрогнул, и весь трепетный восторг внутри нее померк, уступая место жгучему страху.— Пожалуйста, не ври...

Она ждала признания, жаждала услышать взаимность, но больше всего на свете — правды. Все равно какой.

— Адель, я не знаю, как сказать...— Владислав волновался не меньше ее. От его следующих слов зависело все. Если соврет — не простит себе никогда. Но готова ли она услышать правду?

— Говори как есть,— прошептала она, закрывая глаза, будто готовясь к удару.

— Ты мне нравишься. Нет... я люблю тебя,— он выпалил это четко, без запинки, словно сбросил с плеч тяжкий груз. Его губы поджались, пытаясь подобрать оправдания, но нашлись лишь простые, самые главные слова.— Не знаю, что ты со мной сделала, но я думаю о тебе каждый день. О том, как ты, что с тобой, с кем ты... Когда ты помирилась с Артемом, я подумал, что потерял тебя навсегда. А сейчас ты здесь, рядом, и я боюсь, что ты... оттолкнешь меня.

— Нет,— глухо прозвучал ее ответ, пока она медленно, как во сне, переваривала услышанное. Внутри все закружилось, затанцевало, и в животе завязался тугой, сладкий узел из бабочек. «Неужели все это время мы мучили друг друга напрасно?»

— Что... «нет»?— он не понял, застыв в ожидании.

— Не оттолкну. Если бы хотела — не ответила бы на твой поцелуй,— она набралась смелости и посмотрела на него. В ее глазах стояли слезы — но уже не от обиды, а от облегчения.— Знаешь, иногда влюбляешься в того, в кого меньше всего ожидаешь. Со мной так и вышло. Я смотрела на тебя и думала, что это просто интерес... дружба. И отрицала свои чувства, потому что... потому что у меня был один ужасный опыт. Я никому о нем не рассказывала, даже самой себе боялась напоминать. Но когда я увидела тебя впервые, то поразилась — вы были так похожи. Внешне — просто до жути. Но не внутренне. Он... он не был человеком. Скорее, чудовищем, которое ломает и крушит все вокруг. А ты... ты совсем другой. Пусть с первого взгляда и кажешься опасным, но на самом деле ты — тот самый лучик света, который я так долго искала. И я бесконечно благодарна судьбе, что встретила именно тебя.

Она выдохнула, словно сбросила камень с души. Эти воспоминания, спрятанные под семью замками, наконец-то увидели свет, и оказалось, что они больше не ранят так остро, потому что рядом с ним все было иным.

Уголки губ Влада дрогнули, и на его обычно суровом лице расцвела робкая, почти невинная улыбка. Он бросил на нее быстрый, теплый взгляд, полный понимания. Вся неловкость ситуации вдруг улетучилась, уступив место хрупкому, но прочному счастью.

— А ты... ты меня любишь?— его голос прозвучал тихо и уязвимо, в нем слышалась мольба. Ему, как воздух, нужно было это признание.

— Да,— выдохнула Адель, и ее губы сами растянулись в сияющей, счастливой улыбке. Слово, такое простое и такое могущественное, показалось ей на вкус сладким, как запретный плод.— Да, Влад, я люблю тебя.

— Тогда... согласна стать моей девушкой?— он произнес это почти шепотом, затаив дыхание.

— Согласна.

Машина тихо подкатила к ее подъезду. Настало время прощаться, но Аделина не хотела отпускать это мгновение, этот новый, едва родившийся мир, в котором они были вместе.

— Тогда до встречи, моя Дель,— Влад потянулся к ней, чтобы оставить прощальный, обещающий поцелуй, зная, что впереди — дни разлуки.

— Подожди,— она мягко остановила его, положив руку ему на запястье. Ее глаза блестели в полумраке, в них плескалась смесь надежды и затаенной нежности.— Может... зайдешь на чай?

В ответ его лицо озарила хищная, но безмерно счастливая улыбка. Без лишних слов он заглушил двигатель. А что происходило дальше — то навсегда осталось тайной, хранимой безмолвными стенами ее квартиры, в которой этим вечером поселилось настоящее чудо.