Шалость удалась!

В этой короткой записке чувствовалась скрытая угроза для будущего праздника, пришлось всерьез задуматься о ночевке в школе. Правда, план не удался, меня поймала Наталья Петровна и спросила, почему я еще не ушел домой. Никакие мои выдумки и причуды не смогли убедить учительницу, она буквально выпнула меня на улицу. Ребенка лишают возможности учиться — караул!

Ногой пнул в отместку первый попавшийся камушек на дороге и зашагал на остановку, но дойти не успел. Мне посигналила машина, подозрительно похожая на мамину. Пришлось прищурить глаза, чтобы рассмотреть номера. И точно! Это мама приехала за мной... Не могла же она так быстро узнать о том, что случилось утром. Да и прогул всего одного занятия не может повлечь сильного наказания. Пришлось идти с головой, высоко поднятой вверх, изображая из себя всегда правого монарха, только чтобы мама ничего не заподозрила, если еще не знает.

— Дима, садись скорее, — кричит мне мама, открывая дверь переднего сиденья, — всё тепло сейчас выйдет, а оно не бесплатное!

— Так ты не открывай дверь, когда я за километр от машины, — бурчу я и пристегиваюсь.

— Ну ладно тебе, не ругайся.

Озаряя меня счастливой улыбкой, мама держит тишину и ждет, когда я задам вопрос. Я решаю подыграть, но сначала кидаю рюкзак на заднее сиденье и расслабляюсь. Видя, какая мама счастливая, я точно знаю — она ничегошеньки не знает.

— Ну так что случилось?

— Одна новость для меня, другая для тебя. Во-первых, меня заметили и хотят повысить, а значит, нам с тобой больше не надо будет переезжать!

— Поздравляю, — говорю я искренне и еще больше расслабляюсь, зная, что можно наконец найти друзей и новые любимые места в городе. — А вторая новость?

— А во-вторых, я поговорила с твоим отцом, он пообещал приехать через три дня. Привезет сладости и подарки, может, сходите с ним куда...

Всё во мне запело так, что я чуть не подскочил и не стукнулся о потолок машины! Ну конечно, папа же обещал, а обещания он старается держать. За своим счастьем я совсем не заметил, как мама поникла, задумчиво смотря на дорогу за лобовым стеклом. Я взял её за руку и сказал, что постараюсь не сильно их сводить вместе в этот раз.

Обняв меня насколько позволяли ремни безопасности, мама снова улыбнулась и повела машину, сосредоточившись на дороге. Я же уже был в будущем, когда Хэллоуин в самом разгаре. Мы с папой спешим вырезать лицо у тыквы да пострашней, бегаем за конфетами в магазины и придумываем страшные истории. Что делает в это время мама меня никогда не интересовало, но теперь, смотря на неё, я думаю, как же она проводила время, когда нас с папой не было. Было ли ей так же весело?

— Хотя, может, мы всё-таки посмотрим все вместе страшный фильм? — без особой надежды спрашиваю я и наклоняюсь ближе. — Почему бы нам не посмотреть что-то про ведьм? Тебе они нравятся? Если нет, то...

— Дима, я за рулем, — перебивает меня мама и, останавливаясь на светофоре, отпихивает меня рукой обратно к своему месту.

— Тебе всегда некогда!

— Дима!

Раздается звонок телефона, и механический голос отчеканивает: «Муж». Мама, поехавшая на зеленый, не торопится ни сбрасывать, ни брать, поэтому я беру эту задачу на себя и смахиваю на экране значок вызова. Незнакомый голос раздается в салоне, мужской и холодный, он уточняет, правильно ли набрал номер.

— Дело в том, что Максим Юрьевич попал в аварию и сейчас находится в больнице. Я звонил его родителям, точнее, по их номерам, но они, к сожалению, недоступны. Следующим в контактах был ваш номер.

— С ним всё в порядке? — взволнованно ерзаю я в кресле, готовый в любой момент расстегнуть ремень безопасности и побежать во все больницы города.

— Да-да, состояние стабильное, но ему понадобится сменная одежда и по мелочи вещи... Я вышлю адрес на ваш номер.

Поблагодарив мужчину, мама остановила машину на обочине и нажала отбой на телефоне. Её глаза всё еще упрямо смотрели на дорогу, но я понимал, что она смотрит в никуда, ведь там, впереди, нет ничего, что могло захватить её внимание. Наверное, она опять переживает, как это всё скажется на мне и как ей самой придется встретиться с папой лично. Иногда мне видится в её мимолетных эмоциях не затухшие чувства, которые медленно тлеют, как последний уголек в костерке. И у этого уголька нет уже сил, своих собственных, чтобы пытаться разгореться, разжечь теплый костер. Ему нужна помощь извне, а может даже чудо — упавшая рядом сухая трава и дуновение ветра.

— Господи, за что мне это? — наконец просыпается мама и бухается головой на руль, а машина издает громогласный крик.

Вскидывая голову, мама оглядывается на прохожих, чтобы убедиться, что никого не напугала своей выходкой. И только потом её голова поворачивается в мою сторону, а руки тянутся ко мне, чтобы обнять. Я так думал, но вместо объятий я получаю ничего. Открывается бардачок, изымаются сигареты. Мама выходит покурить, а я сижу, честно стараясь не обижаться, но внутри меня кипит обида и даже ревность к сигаретам, которые сейчас ближе к маме, чем я сам. Минздрав не предупреждает, но никотин разрушает отношения.

Рядом со мной, за стеклом автомобиля, проплывает синий кит, плюющийся серым и густым дымом, уходящий высоко в небо. Сильные и мощные плавники едва не касаются машины, и я припадаю к стеклу, завороженно смотря на гигантского зверя, который не обращает на меня ни малейшего внимания. Кит деловито плывет по дороге, где поток машин проносятся сквозь него, как всё живое и повседневное не может коснуться потустороннего. Уходя далеко, за пределы моего взора, и проходя сквозь высотки, кит исчезает, но я всё еще продолжаю видеть дым, струящийся в небо.

Дым пахнет горько и невкусно. Когда мама садится в машину, запах сигарет обволакивает кабину, забиваясь в укромные уголки, чтобы долго еще давать о себе знать. Мне становится противно, нос морщится от неприятной и удушливой вони, и я отворачиваюсь от водительского сиденья.

— Посмотри на меня, — говорит мама строго и обижено.

Я противлюсь и думаю, как же несправедлива её обида на меня.

— Дима, посмотри.

— Не буду. Не хочу и не буду.

— Завтра поедем к нему. А пока посмотри на меня, я хочу, чтобы ты повернулся.

Оборачиваюсь. Вижу то, что не мог услышать, чего не было в строгом голосе. То, что мама обычно мне не показывает - слезы, грусть и сожаление застывшие в глазах. Читаю маму, как открытую книгу, и мне становится страшно, потому что я понимаю, понимаю причину её горя. Её рука обхватывает моё запястье, сжимая всё сильнее и сильнее. Становится больно, как когда тебе мальчишки делают крапиву, поэтому я открываю рот, чтобы попросить перестать ранить меня, пугать навалившейся тишиной.

— Я просто... никого не хочу терять, — сдается мама и обессиленно откидывается на кресле, отпуская мою руку, — Ни тебя, ни его.

— Ты призналась в этом - уже хорошо.

— Это не значит, что мы будем вместе, Дима.

Я горько вздыхаю, но не даю маме продолжить, поэтому быстро выплевываю из себя слова.

— Да, да, в жизни всё сложнее, чем в моих мультиках.

— Да, но иногда нужно жить, как в твоих мультиках, — кивает мама и смотрит на руль, медленно опуская на него руки.

Я впервые вижу такое выражение лица у неё, поэтому теряюсь еще больше. Пару секунд назад мне казалось, что я вижу маму насквозь, чувствую её, но теперь я растерян. Теперь всё повернулось на 180 градусов, и мне остается только надеяться, что в маму не вселился какой-нибудь демон или черт в преддверии Хэллоуина.

Собранные в пучок волосы мама распустила и разлохматила, чтобы выглядеть как можно неопрятнее. Стерла с губ красную помаду, которая, как она говорила, ей никогда и не нравилась, но мама ей красилась, потому что ей делали комплименты. Взглянув в зеркало и довольно ему кивнув, она улыбнулась мне. В её глазах уже не было ни следа недавних слез, а растрёпанный вид, казалось, только поднимал настроение.

— У тебя поздний подростковый бунт? — спросил я и рассмеялся, потому что мама показала мне язык и чуть ли не средний палец, но вовремя себя остановила. — А мне так можно?

— Это кризис среднего возраста, Димочка. Вот будет как мне, и будешь делать всё, что только хочется. А пока твой максимум - закатывание глаз, но не чаще раза в день.

— И что теперь? Ты будешь так ходить на работу?

— Буду, почему не буду. Я им всем покажу, кого они себе взяли в штат. Еще пожалеют.

Мама, нажав на газ, повезла нас домой, чтобы отдохнуть и собрать для папы нужные вещи. Я всё время смотрел то в боковое стекло, то на маму, изменившуюся за одно мгновение. Но я не против, даже если это нечисть — главное, чтобы мама была счастлива и меня не сильно наказывала. А там уж как-нибудь сживемся!

Пока мы катались по городу, переживали трудные времена, наступил поздний вечер. Я совсем забыл про записку и вспомнил только у подъезда, когда около двери заметил недовольную девочку. Скрещенные руки могли говорить о раздражении, а могли просто показывать, насколько замёрзла соседка. И кажется, что второе было ближе к реальности, потому что тело её немного дрожало и больше походило на сжатую пружину. Так она не хотела отпускать своё тепло. Но тогда логичнее было бы вообще зайти внутрь и не высовывать свой нос в холодный осенний вечер.

Мама вопросительно смотрит на меня, а потом делает лицо, которое я больше всего не люблю. Она подмигивает мне, а её уголки губ взлетают наверх. Она думает, что я уже нашёл девочку-подружку, но это не так. Всё, что мне досталось, — большая проблема на и так больную голову. Но вместо того, чтобы спорить, я сам улыбаюсь и говорю маме, что скоро догоню её. Лёгкой и довольной походкой мамин силуэт исчезает за подъездной дверью.

Мы стоим с девчонкой в неловкой тишине, пока дверь подъезда с грохотом не закрывается. Только тогда она отмирает и медленно подходит ко мне. Ощущаю себя кораблем, к которому подплывает айсберг, неминуемо сулящий крушение. К своему удивлению обнаруживаю себя целым, без малейших поломок, а Сашу прошедшую мимо, за мою спину. Закинув руки за голову, она направляется в сторону казненных сегодня деревьев.

Мнусь, думаю, что сейчас идеальный момент, чтобы скрыться и спрятаться дома. Однако теперь мне любопытно, что хотела от меня эта сумасшедшая с черными, как сажа, волосами. Вдруг, ну просто мало ли, я опять ошибся, как с Бушем, и зря наговариваю на Сашу. Вдруг она просто не умеет по-другому дружить.

Мимо сырых кучек листьев проскальзывает тень, пытающаяся безуспешно догнать меня, но я всегда буду быстрее. Моя собственная тень длинная и пугающая, но Саша смотрит на неё с улыбкой. Её задорный голос звучит громче, чем я бы хотел:

— Думала, ты забоишься, спрячешься под маминым крылышком, птенчик.

— Кого я должен бояться? Тебя?

Мой ответ её больше веселит, чем раздражает, поэтому я становлюсь еще смелее. В груди чувствую приятное волнение, и хочется улыбаться.

— Вот если Хэллоуин отменят — это страшно. А всё остальное, — я махаю рукой, — это так, фигня.

— Да ты что, — хитрая улыбка расползается по лицу Сашки, и я напрягаюсь, — а вот возьму и испорчу тебе праздник! Скажем, устрою полный отрыв от твоего имени или...

— Без или. Точнее, без приколов. Какой тебе вообще от этого смысл?

Глаза девчонки прищуриваются, разглядывая что-то на моём лице. Я стою, держу лицо, не выдавая ни одной эмоции. Хочется кричать на Сашу, ведь она не имеет права ни у кого забирать праздник, но я себя сдерживаю. Мимо нас проезжают машины с уже уставшими людьми, спешащими домой. Я вижу незнакомую семью, шагающую по тротуару, и решаю использовать такой же козырь, что и Саша.

— А что скажут твои родители, если узнают, чем ты занимаешь?

Что-то меняется в ней. Выпрямившись, Саша скрещивает руки и, склонив голову, смотрит на подъезд. Оттуда выходит седая женщина и машет нам, зовя Сашку домой. Девчонка в ответ кричит, что скоро будет, и просит женщину не мешать нам разбираться. Прослушав громкие ворчания, мы остаёмся снова наедине.

— Нет у меня родаков, Дима, — говорит она. — А бабушка мне ничего не сделает, так что валяй, говори ей всё, что хочешь. Только помни, что я больнее могу сделать, - и тыкает в меня острым ногтем.

— Прости.

— За что?

— Не знал, что у тебя такое. Я тебя понимаю...

Влепив мне пощечину, Саша ухмыляется и говорит одним своим видом, что ничего я не понимаю. И что не было права у меня так говорить. Мне становится жаль её, видимо, для неё это слишком больная тема. И себя жалею, ведь позволил девочке ударить. Но злости нет, и мне совершенно не хочется драться с Сашей.

— Прости, — еще раз извиняюсь я.

— Еще раз ударить?

— Нет, я всё понял.

Другая щека решила не отставать и уже тоже горела от удара. Ошеломлённый, я стоял и хлопал глазами, не зная, как ответить. Всё, что оставалось, - рассмеяться. Когда мой громкий смех облетел всю коробку из домов и какая-то старушка накричала на нас с балкона, мы решили отойти ближе к подъезду. Остановившись около лавочки, раскрашенной в цвета радуги, я пригласил Сашу присесть.

— Не думай, что я какой-то сумасшедший, — убеждаю я девчонку, хотя и не знаю зачем, — Просто от себя самого стало смешно, что меня дубасит какая-то девочка.

— Какая-то? — удивленно поднимает бровь она, — Да я Сашка Бубнова! Ты разве не слышал про меня?

— Что не слышал?

— Слухи, идиот!

Руки сами потянулись к голове, чтобы почесать её. Ритуал, помогающий думать и выкапывать из мозга информацию. Мне он, правда, не помог, и я так ничего не вспомнил. Никаких слухов про Сашу я не знал, да и откуда? Целый день мне мешал общаться Буш, я ни с кем толком не познакомился.

— Без понятия, о чём ты... Если ты не забыла, то я только сегодня в вашу школу пришёл. Думаешь, я бегал и спрашивал слухи обо всех и вся?

Она жмёт плечами, но видно, что удивлена. Присев на лавочку и обняв себя за колени, она позвала меня взглядом. Я разместился рядом, но на расстоянии. Вдруг опять получу.

— Ну, я живу с бабушкой. Родаков нет. Кто-то решил, что у меня отец сидит. Типа за убийство матери.

Каждое предложение Саша выдавливает из себя, делая паузу для вдоха и выдоха. Вижу, ей тяжело, но не знаю, чем могу помочь. Боюсь что-то говорить — ударит, но и молчать не могу. Не тогда, когда у самого беда. Я как никто другой понимаю, что чувствуют люди, теряя близкого человека. Пустота, которую Саша пытается заполнить, слишком велика для неё.

— Моя мама говорит, что если у человека нет врагов, то стоит потыкать в него палочкой. Вдруг он неживой уже...

Сашка хихикает и её глаза смотрят на меня. Внимательно и изучающе. Становится неуютно от постоянного взгляда на себе и я ерзаю, неловко улыбаясь. Радует, что Сашка повеселела, но теперь меня пугает смена её настроения.

— И что мне делать с этими слухами? — спрашивает она, — Если бы ты их услышал, то сидел бы так же сейчас со мной?

Я отрицатель мотаю головой. Лучше ей отвечать честно и не врать. Тем более общаясь сейчас я понимаю - Сашка не плохая. Как я и думал, она просто не может общаться по-другому, ведь привыкла себя защищать. И видимо обычно она это делает кулаками, потому что даже одобрительные похлопывания по плечу выходят тяжелыми и грубыми.

— Может изменим мнение о тебе? — предлагаю я и сам себе удивляюсь, — Есть идея одна... И ты, и я в выигрыше. Готова слушать?

Вся во внимание, она наклоняется ко мне и её волосы свисают около моего лица. Сашка настолько сильно придвинулась, что с чужого балкона снова послышались бранные слова и ругательства. Кричали что-то о распущенности молодежи, но мы лишь посмеялись, продолжив обсуждать мой план избавления от неприятных слухов.

План надежный, как швейцарские часы, ведь я сам придумал его, а фантазией природа не обделила. Когда я рассказал его Сашке, она недоверчиво посмотрела, но, зарядившись моей уверенностью, всё-таки согласилась. Мы сыграем Хэллуинскую сценку для всех школьников. Конечно, она должна быть добрая, показывающая нас с хорошей стороны.

— Ты думаешь, что это поможет?

— Конечно. Ты когда последний раз участвовала в школьных мероприятиях?

— В начальной школе? — сама себя спрашивает Сашка и задумывается, — Да, давно это было.

— Вот именно, — поднимаю я палец в небо. — Уже одно твоё участие будет для всех чудом, а уж если приправить всё хорошим сюжетом и игрой. Сделаем несложные костюмы, отрепетируем и всё будет супер.

— А сценарий?

Сценарий... Как-то я не подумал про него, а это ведь один из главных ингредиентов успешного выступления. Покрутив в голове идеи и прикинув, какие можно оставить, а какие точно откинуть, пообещал Саше набросать сценарий за ночь. Еще раз похлопав по плечу, девчонка пожелала мне удачи и встала со скамейки. На её штанах остался цветной след от краски. Кто-то покрасил лавочку и забыл приклеить остерегающую бумажку. Сначала было смешно, но потом я сам встал и обнаружил сине-зеленые полосы на новых джинсах. Хотелось плакать, но я обнадежил себя тем, что если я сейчас пойду их стирать, то еще можно спасти любимые штаны.

— До завтра тогда, — попрощался я с Сашкой, которая хохотала рядом и тоже рассматривала наши разноцветные зады.

Перед тем как быстро исчезнуть и оставить меня с кучей мыслей, Сашка умудряется усложнить мою жизнь еще больше. Она целует меня в обе щеки, которые до этого подверглись атаке, и заставляет их налиться краской. Весь смущенный и раздосадованный такой неожиданной атакой, я остаюсь стоять на улице, чтобы румянец успел сойти с лица. Не хочу показываться таким маме — будет еще долго издеваться и стебать.

Воздух прохладный, уже морозный. Мне кажется, еще немного, и пойдет первый снег. В тонкой куртке, не способной удерживать тепло, становится холодно, по телу бегут мурашки и пробирают до дрожи. Подъездная дверь пищит и открывается, а из самого подъезда выходит мама. В своем теплом ночном костюме, украшенном леопардовыми пятнами, она похожа на светскую даму, сошедшую с учебников истории. Может, и не зря она крутилась вокруг зеркала, ведь красивая же.

— Пойдем, казанова, — зовет она меня, — все щеки и нос красные уже от холода.

— Ну, ма-а-ам, — закатываю я глаза и понимаю, что теперь мне не отделаться.