Хэллоуин любой ценой
– Значит, лучше мне быть синим? – почесал подбородок Вова, рассматривая себя в зеркале.
– Костюм — да, а ты постарайся быть таким, какой обычно, – улыбнулась Лера и закрутила прядь темных волос на пальце.
Вовка смущенно поправил рубашку, что не укрылось ни от моих глаз, ни от Ириных. Стоило нам с ней встретиться взглядами, как стало ясно, в кого втюрился парень. Я по глупости решил, будто это Ирка, так многозначно они переглядывались, а оказывается наоборот. Из двух сестер выбрать самую сложную и взрывную... Оставалось лишь мысленно посочувствовать Вовке. И себе.
– Ну хорошо, – говорила Саша быстро, словно торопилась куда-то, – Я в черном, этот в синем, Ирка пусть будет в белом.
– Ирка у нас голубь мира, – посмеялся Вова, поглядывая на зардевшуюся подругу.
– Или ангел.
Это сказал Буш. Мы все резко замолчали. Только Ира нервно хихикнула и прикрыла рот ладонью, может, боялась ненароком что-то сказать и обидеть. Тишина ставила всех в неловкое положение, но надо было видеть лицо Буша. Он то багровел, то становился белым, как мел. Казалось, что он сейчас упадет в обморок, потому мы с Вовкой бросились поддержать новоиспеченного друга, но тот оттолкнул нас своей большой рукой и пустился по коридору. Так и убежал, спотыкаясь о школьников.
– Ладно...
– Сценку можно и без него обсудить, – сказала Сашка, и довольная улыбка расплылась на её лице.
Расклад, получившийся в итоге, её нисколько не смущал, а даже наоборот, подбадривал. И вскоре мы все расслабились. Я махал руками, выписывал пируэты на паркете, показывая, как танцевала птица у меня во сне. В ушах раздавался только смех Саши, остальное глушило собственное сердцебиение. Стоило остановиться, перевести дух, но я, как заведенная игрушка, что не закончит представление, пока последний поворот не прокрутится до конца. Как только я понял, что ключик почти провернулся, ноги стали неметь и подкашиваться, а дыхание совсем сбилось. Я спиной коснулся чего-то твердого и тут же отскочил на деревянных ногах. Техничка, которую я чуть не сшиб своим балетом, яростно разразилась тирадой и чуть замахнулась грязной шваброй.
– Ну её, – толкнул меня в плечо Вовка, – сейчас не даст нам тут ни порепетировать, ни просто поболтать. Она если заводится, то на целый день.
До звонка оставались минуты, и мы поспешили вернуться в класс, где будет урок истории. По пути, когда мы проходили учительские кабинеты, я заметил Наталью Петровну, выходящую с огромными папками в руках. Решил, что сейчас убью двух зайцев: помогу учительнице и заодно попрошу разрешение на сценку. Попрощавшись ненадолго с друзьями, я поспешил к Наталье Петровне. Она встретила меня с улыбкой, выглядывая из набранных документов.
- Давайте я вам помогу, — с искренним участием предложил я.
Забрав половину, я почувствовал огромный вес макулатуры, давящий меня к полу. Как такая небольшая женщина носит такой тяжелый груз — загадка. Тоненькие ручки учительницы обхватили оставшиеся папки, мы зашагали в сторону лестницы и выдохлись уже после второго пролета. Ступеньки давались с трудом, как неприступная гора, круто уходящая наверх.
Скинув папки на подоконник и освободившись, Наталья Петровна предложила сделать зарядку, чтобы размять мышцы, и мне пришлось присоединиться.
- И раз, и два, — повторяла учительница, когда мы крутили плечами, — Вот так. Спасибо за помощь, Дима. Осталось только дойти до четвертого этажа и скинуть их в кабинете директора.
- Наталья Петровна, а можно спросить?
Её распахнутые глаза сузились, внимая мне и раздумывая, что же я хочу спросить.
- Вы же знаете — скоро Хэллоуин. И я бы хотел...
- Да, но мы его не празднуем в школе, — перебивает меня учительница, равнодушно рассматривая окно, — Это...
- Не наш праздник, - перебиваю уже я. - Так вот, я придумал сценку вместе с Сашей Бубновой. Всё уже готово, осталось только получить у вас «добро» и зеленый свет.
Конечно, я плохо поступил, соврав, но того требовала ситуация. Наталья Петровна перевела взгляд с окна на меня и внимательно разглядывала лицо, что-то пытаясь в ней прочитать или найти. Имя и фамилия главной бунтовщицы не могло не оказать влияния, а учитывая контекст... Это джекпот, думал я.
Но Наталья Петровна, застывшая как статуя, не спешила дать ответ, заставляя меня нервничать и придумывать всё новые и новые причины провести сценку. Я пообещал, что мы произведем фурор, что наше актерское мастерство всех сразит. Всеми правдами и неправдами я пытался сдвинуть гиблое дело хоть на миллиметр, но тщетно.
- Нет, Дима, такое надо заранее планировать. Никто не возьмется, это же сначала документы надо было все подготовить, согласовать с директором. А у него сейчас настроение, как погода за окном, нелетная. Не пропустит он уже вашу сценку, ему проверка по голове вторую неделю стучит и требует, требует. А чего – сами не знают. Давайте в следующем году её поставим?
- Ну как в следующем, как в следующем, - не унимался я. - Такое не может долго пылиться за занавесом. Такие таланты! Обещаю, Наталья Петровна, всем настолько понравится, что они потом будут жалеть, что еще думали не давать нам шанс.
Решение было настолько твердым, что я даже не ожидал. Ничего не смогло поменять мнение Натальи Петровны, поэтому я, взяв свою часть папок, поплелся к кабинету директора. Тяжелая, массивная дверь открылась перед нами. Из кабинета хотел выбежать директор, но вовремя остановился, чуть не зашибив нас дверью. Теперь я понял, почему учительница уверена, что директор не даст своё согласие. Мужчина лет пятидесяти, с бешенными глазами и седой бородой. Он весь взъерошенный, будто только что узнал об еще одной предстоящей проверке. Не успеваем мы и рта раскрыть, как он убегает, прося нас кинуть все папки ему на стол и немедленно пойти работать.
Наталья Петровна, закатив глаза, бубнит, но повинуется. Мы делаем так, как нам сказали, и выходим из кабинета, скинув тяжелый груз. Учительница, проверяя свой телефон, сетует на предстоящий урок, и в этот момент звонит звонок. Я остаюсь один возле кабинета директора, но не спешу вернуться в класс. Массивная дверь снова отворяется, и я вхожу, аккуратно закрывая за собой дверь, чтобы не привлечь внимания.
Во второй раз кабинет кажется более мрачным, пугающим. Директор, по-видимому, большой любитель барокко. Стены, окна, мебель — всё как с картинок исторического учебника. На темном столе лежали папки, бумаги и ручки. Я подхожу и читаю каждый листок, который попадает мне на глаза. Списки, отчеты, приказы... Время для меня становится понятием непонятным, оно то медленно течет, то быстро пинает меня. Бешено колотится сердце, боюсь, что меня застукают.
В самом низу одной из стопок нахожу план мероприятий на Хэллоуин. Понимаю это по дате, потому что нигде не указано, что за праздник. Будет небольшой концерт, вписаны несколько имен и названий творческих групп. Дрожащими руками беру ручку и вписываю туда нашу разношерстную компанию. За такое мне не только могут отменить весь праздник, но и выгнать из школы, что грозит пожизненным заключением в квартире. Но цель оправдывает действия, поэтому под конец я более уверенно вывожу буквы, пытаясь скопировать почерк директора.
Когда дело сделано, вся бумажная волокита закончена, а в ручке предательски закончились чернила, я возвращаю всё на свои места. Даже стержень меняю, найдя такой же — не новый, но и не закончившийся. Уходя, заглядываю в настенное зеркало с лепниной, поправляю свои русые и взлохмаченные волосы. В отражение на меня глядит такое же довольное лицо, которое было у мамы, когда она наконец дала себе волю быть самой собой, не следовать общественному мнению. И я сейчас, совершив преступление, наплевал на всех, кроме себя, Сашки и нашей компании. Но самое главное, конечно, ради Сашки.
Следующие уроки прошли без приключений. Ну почти. В перерывах мы носились по школе в поисках реквизита или материала для него. Нашли много ненужной ткани для костюмов, которые Лера и Ира возьмут домой. Заведя всех в гримерку в театральном кружке, сестры сняли мерки, оббежав нас с сантиметровой лентой. Вовка чуть не пал смертью храбрых, когда Ира слишком туго затянула ленту на груди, не давая парню вздохнуть.
Я всё смотрел на Сашку, которая в последнее время подозрительно затихла. Она то озиралась на Буша, который, кстати, неплохо влился в компанию, то уходила в себя, закрываясь ото всех. Хотелось ей помочь, но не знал как, поэтому оставалось лишь наблюдать и надеяться, что хандра у Саши вскоре уйдет.
- Мальчики и девочки, - призвала к себе Лера, - Мерки мы сняли, реквизит нашли. Осталось дело за малым — не перессориться и не бросить это дело к чертям. Дима, а как у нас там с договоренностью? Наталья Петровна согласилась?
- Нет, она отказала.
Сантиметровая лента свесилась вниз, растянувшись по полу, а все присутствующие уставились на меня, как на дурака. Я поспешил успокоить их, сказав, что дело в шляпе, ведь в список наше выступление включено.
- Ты как шпион, - заключил Буш и похлопал меня по спине, - Ну даешь, Дима.
- Ой, как-то это неправильно, - забеспокоилась Ира, пища своим тоненьким голосом, - А вдруг нам всем выговор сделают?
- Впервые что ли? - встряла Саша, - Директор и так любит ни за что наказывать, а тут хоть за дело. Предлагаю всем не трястись раньше, чем начнут стрелять. Вот и увидим завтра, накажут нас или нет.
Все согласились, только Ира не переставала суетиться и нервно собирать ткань, которую им с Лерой надо тащить домой. Девчонки неуклюже пытались утащить больше, чем могли.
- Уверены, что вам помощь не нужна? - спросил Вовка, придерживая дверь одной ногой, а руками хватая падающие тряпки. - Хотя бы донести точно нужна.
Мы с Бушем тоже взяли часть груза, чтобы сестрам было не так тяжело. Саша пошла впереди всех, налегке. Последние уроки прошли в волнении, мы ждали, когда сможем наконец пойти домой, ведь так много еще нужно подготовить. Хоть я и сказал ребятам, что мы можем импровизировать, но я совершенно не знал, как они будут чувствовать себя на сцене. Особенно Ира, которая чаще всего тихо отмалчивалась, когда мы что-то обсуждали, или также тихо вставляла пару слов. Мне казалось, что она может растеряться на сцене так, что никакая импровизация не поможет. Одно дело, когда ты забываешь выученный текст, а другое, когда на тебя нападет ступор из-за смотрящей публики.
- Ира, а ты раньше выступала на сцене? - спросил я, когда мы запихивали все собранные вещи по пакетам и сумкам, чтобы удобнее было нести.
- Ты боишься, что я всё испорчу? - надув губки и покрутившись на месте, ответила блондинка. - В садике я часто играла принцесс и ангелочков, еще снежинок всяких. Мне пророчили блестящее будущее актрисы, но... Однажды так бывает, что ты проваливаешься всего один раз, а после уже не можешь вернуть всё как было.
- Я не это хотел сказать, - деловито шурша пакетом, сказал я. - Просчитываю все риски и редиски.
- А ты шутник, Дима. Не забудь и морковки посчитать.
Откладываю пакет, набитый разноцветными тряпками, и вопросительно смотрю на Иру. Она указывает взглядом на Сашку и весело подмигивает.
- Есть у нас тут одна любительница оранжевых морковок. А рядом со мной любитель любительницы оранжевых морковок.
Иркины небольшой рот растягивается в улыбке, а глаза хитро прищуриваются. Пытается прощупать меня... Ну я не вчера сделанный, поэтому выпучиваю глаза и удивленно спрашиваю, кто же этот несчастный человек, влюбленный во вредную девчонку.
- Ой, Димка, ты только не играй с ней, - перейдя на шепот, сказала Ира. - А то был один... дп сплыл.
- Кто был? У Сашки? - удивляюсь я, и мне становится жуть как интересно узнать про бывшего. - Я думал, что к ней боялись ближе, чем на сто метров подходить, вдруг укусит или откусит чего...
- Ага, когда они расставались, то Сашка ему чуть нос не откусила! Нос, правда, остался цел, но в травмпункт ехать пришлось - отметелили его жутко. Только так ему и надо, этому Пашке.
- Ну и имя, - заключил я. - А это нормально, что ты мне такое рассказываешь? Нам не попадет?
- Мне точно нет, тебе - не знаю.
Получился недолгий, но расспрос с пристрастием, из которого я узнал несколько презабавных фактов. Сашка и Пашка начали встречаться в седьмом классе, а расстались в девятом - поссорились. Точнее, сначала поссорились из-за мелочи, вроде того, что кто-то забыл предупредить о том, что задержится. Оказалось, Пашка тот еще индюк и неслабо надулся, обидевшись на свою девушку. Ну и пошел в разнос - загулял, так сказать. Сашка застукала его целующегося с девочкой из параллельного класса, которую больше всего терпеть не могла. Быть битым Пашке было предписано в жизненной карте, поэтому уже на следующий день, когда Сашка взорвалась от злости и ревности, уже бывший парень отъехал в больницу. А потом Сашу наказали, и бабушка, которая не могла смириться с негодующими родителями мальчика, перевезла внучку в другую часть города. Так Сашка оказалась в этой школе, где познакомилась с Ирой и Лерой, а потом и с Вовкой.
Я слушал Иру с таким вниманием, что пропустил несколько телефонных звонков. Совсем забыл про обещание мамы забрать меня из школы и вместе съездить к папе в больницу. Пришлось быстро прощаться с друзьями и бежать, перепрыгивая через всех младшеклассников. Ребятам я не сказал, куда еду, не хотел тревожить проблемами. У них и своих хватает.
Черная машина стояла на парковке и нетерпеливо издавала привлекающий к себе гудок, распугивая рядом сидящих голубей. Птицы взлетали и снова садились рядом, разглядывая на дороге камушки и ища чего-нибудь съестного. Удивительно, насколько то ли глупые, то ли наивные эти птицы. Каждый раз пугаться, взлетать, но возвращаться обратно, будто там стало безопаснее или появилось что-то вкусное за столь короткий промежуток времени. Прямо как я, когда я снова и снова думаю, что вот в этот раз мама и папа помирятся.
А что теперь? Теперь мы едем в больницу. Как на иголках, потому что и я, и мама очень волнуемся. Да и папа, я уверен, сейчас не находит места, если он в сознании. Неловкость между нами разольется океаном, и мы, захлёбываясь в этих водах, будем немы, прямо как рыбы.
Скрип колес ознаменовал прибытие, и я глазами стал искать больницу. Ничего трудного, ведь спасительные тюрьмы, люди которых заточены там по собственной воле, выделяются на фоне серой массы однотипных зданий. Эта белая пятиэтажная больница, отремонтированная совсем недавно, с надписью посередине. На ней большими красными буквами значится наименование учреждения, но лучше бы было что-то типа: «Приходите к нам почаще — мы скучаем». И все бы побежали лечить здоровье, не затягивали, будь у них уверенность, что где-то их ждут и любят за их проблемы.
– Отделение сочетанной травмы, – басом отвечает нам медбрат, когда мама пытается определиться, куда положили папу, – На третий этаж поднимайтесь по лестнице, потом направо.
– Спасибо, до свидания.
Медбрат отвечает кивком и тут же утыкается обратно в свою тетрадку, побрякивая ручкой в руках.
С каждым шагом всё труднее и труднее идти. Мне приходится заставлять себя переставлять каменные ноги. Я боюсь, и сердце готово выпрыгнуть из груди. Но мама собрана. Она сохраняет спокойствие, надев актерскую маску на уставшее лицо.
– Димка! – радуется папа, улыбаясь мне во все свои зубы, – А, и ты тут, Лена.
– Привет, Андрей, – говорит мама и ставит пакет с фруктами на тумбочку.
Мы смотрим на букет, стоящий в стеклянной вазе, и понимаем, что мы не первые посетители. Кто-то приходил к папе, навещал до нас.
– Это твои родители поставили, – оправдывается папа и неловко улыбается, – Приехали, как только узнали, что я попал в больницу. Очень беспокоились.
– Они всегда больше о тебе переживали, чем о собственной дочке.
Я замечаю, как губы мамы собираются в обидчивую дудочку. Она тут же нахмурила брови, а значит, скоро будет если не скандал, то ссора точно. Мне не хочется, чтобы родители сейчас ругались, поэтому я беру всё в свои руки.
– Папа, скоро Хэллоуин! Мы с друзьями ставим сценку.
– Обязательно приду.
– Она завтра будет...
Я смотрю на ноги папы, которые будут в гипсе еще несколько месяцев минимум, и скептически поднимаю брови. Конечно, он не сможет прийти, но я радуюсь, что он хотел меня поддержать. Мама гладит меня по голове и говорит, что завтра у нее выходной и она обязательно придет посмотреть. Мы с папой выпучиваем глаза, оба и одновременно, потому что мама никогда не ходила ко мне в школу на праздники, даже на День матери. Хоть бабушка и пыталась всеми правдами и неправдами её туда заманить. Никак не получалось убедить, что для меня это правда важно, а не какой-то пустяк. Тогда, видимо, семья шла уже после работы в списке маминых приоритетов.
– Вижу, питаешься ты хорошо, – отметила она, осматривая папину пижаму и его взъерошенные кудрявые волосы.
– Не жалуюсь. А что, хотела привезти свои фирменные пирожки?
Мама покраснела, почти слилась со своей розовой кофточкой.
– Сколько раз тебе говорить, что это капкейки...
Хитрая улыбка папы обрадовала не только меня, но и маму. Если шутит — значит, здоров. А кости, как говорил дедушка, заживут и не один раз за жизнь.
Было что-то в неловкости, царившей в палате, обнадеживающее, и хотелось бы верить, что наша семья соберется по кусочкам и клеем моментом скрепится навсегда. Но, уходя, я видел, как дрожит мамино лицо, как, зажавшись в себе, она ведет машину и не может дать волю чувствам, которые охватили её. И тогда я почувствовал внутри маленькое и грустное нечто, что скреблось коготками где-то в районе желудка, да так, что хотелось остановиться, присесть и обнять себя руками, обхватить и то несчастное внутри. Нечто шепнуло: «Посмотри, как ей плохо. Может, и не зря всё это?». И я подумал, что, возможно, оно право, а я единственный, кто думает о себе. И почему-то вдруг вспомнил Сашку, она бы точно меня поняла.