Вечер, полный открытий
Темнота и сырость от недавнего дождика встретила нас уже около дома. Хотелось бы, чтобы солнце светило подольше, но не заметишь, и световой день сократится еще больше, придут снега и вьюги. Предчувствие их сидело внутри, а может, это были лишь мои эмоции. Осенняя хандра напала и на меня...
Дверь машины хлопнула, и я проснулся, вышел. Мама стояла с ключами от машины и рассматривала что-то в салоне. Там ничего не было, всё как обычно.
– Продать, может, её?
– Что? – переспросил я, не веря в то, что говорит мама.
Для неё эта машина – что-то большее, чем просто способ передвижения, и сейчас мысли о продаже насторожили меня. А вдруг все эти изменения, все эти перемены в маме — лишь проявления какого-нибудь недуга? Депрессии, например?
– Иногда прошлое надо оставлять где-нибудь подальше от себя, – ответила она, чуть поднимая кончики губ. – Продам эту и куплю новую. Ту, что выберу сама.
На последних словах я видел, как загорелись у мамы глаза, как потеплела улыбка, сделавшись мягкой и мечтательной. Кто бы мог подумать, что машину эту она не выбирала, и что у неё есть мечта купить другую. Оказывается, люди могут так мало знать о человеке, с которым живут бок о бок долгое время.
– Пошли, Дима, тебе уроки надо делать, а мне готовить ужин, – говорит мама и уходит, оставляя меня одного.
Мирское взяло верх над мечтами, ведь жизнь всегда спешит вернуть фантазера на землю. И я не исключение.
Подходя к подъезду, я почувствовал взгляд и начал вертеться по сторонам. Только когда поднял глаза, понял, что смотрят из окна. Там, в одном из них, мне махала уже знакомая девочка с черными косичками.
– Я сейчас спущусь, – крикнула она.
И мне оставалось только ждать, рассматривать под фонарем лужи. Вот человек, укрываясь от холодного ветра, прячет руки в карманах, весь съежившись и в целом походя на ежа. Колючее лицо, недоброе, означающее, что к нему лучше не подходить. Ростом он с Буша и такой же крупный. Видимо, ходит в зал.
Я сперва думал, что фигура удалится, скроется за домами, но человек резко передумал и пошел в мою сторону. Вышла Сашка, уже с распущенными волосами. Она улыбалась, светилась, и хотелось бы думать, что от встречи со мной.
– Куда ездил? – спросила она.
Не успел ответить, меня смутило изменившееся лицо. Брови Сашка свела, губы поджала. И я оглянулся, за спиной стоял Буш. Значит, мне не показалось, значит, я не обознался. Только вот что он делает здесь?
– У меня кошка окотилась, – с выпученными глазами пробормотал он и начал запинаться, – точнее, не у меня... Она уличная. Живет под домом... Под нашим домом.
– Давно? – спросила Сашка.
– Да вот, часа два назад.
– Пойдем.
И мы побежали за Бушем. Через наш двор, через улицу мы добрались до спокойного местечка, где еще стоял живой уголок из деревьев. Там обнаружилась пятиэтажка, такая маленькая, что среди гигантов, раскинувшихся рядом, её и не заметить. Неудивительно, что раньше я не видел этот дом. А оно вот как бывает. Оказывается, здесь живет Буш.
– Они у меня пока, пронес в комнату, – тараторит парень и дрожащими руками прислоняет магнитный ключ.
– Ну и запашок, – фукает Сашка, когда мы заходим в подъезд.
– Это вы еще в лифте не были. Предлагаю пешком.
Мы быстро переглянулись, пока Буш скакал по ступенькам, и состроили гримасы отвращения. Для нас всё это было чуждо. Но делать было нечего, надо подниматься наверх. Сашка боялась даже перила потрогать, а когда увидела вонючий мешок мусора у двери, то её чуть не стошнило прямо там. Еле сдержалась, героически продолжив восхождение.
Буш ждал на третьем этаже, постукивая себя по бедру. Видно было, как он нервничал, как неловко парню просить помощи и впускать в свою обитель. Но еще хуже было знать, что если кошку найдут, то влетит и мало не покажется. Из двух зол он выбрал наименьшее.
– Мать пока на работе, но скоро вернется, – сказал он, впуская нас, и добавил: – Я в долгу не останусь.
Сашка кивнула, сняла обувь и прошла по коридору. Я поглядел по сторонам. Квартира сильно отличалась от подъезда. Внутри пахло чем-то сладким, ванильным, будто пирожным. Обои не отличались фантазией, я взвыл, как от собственного дома, никаких тебе красок, всё белое, серое и бежевое. Я понимаю, что сложно напортачить, если всё просто и минималистично, но хоть немного яркости добавить в свой замок стоит. Иначе так можно сойти с ума.
– Вот тут.
Буш открыл нам комнату, которая отличалась кричащими черными обоями и ярко-красным столом. Сашка хихикнула, владелец смутился и начал оправдываться. Меня комната восхитила, особенно фотографиями на стенах. Я не думал, что Буш такой сентиментальный, чтобы хранить моменты жизни, тем более на видном месте. Удивительно, как редко сейчас вообще можно встретить напечатанные фотографии.
Всё рассмотреть я не успел, прервал тихий писк котят. Они елозили на пледе, который постелили им в коробку. Мать сидела на полу, вылизывая шерсть и не обращая внимания на возгласы. И даже на нас.
– Она к людям привыкла, – объяснил Буш, поглаживая кошку по голове. – Только вот мать из неё... Ну, она впервые ей стала, короче. Уходит от них, а они пищат.
– Им грелку надо, – сказала Сашка, рассматривая приплод в коробке. – Я заберу всех. И кошку тоже.
Буш распахнул глаза, словно услышал нечто, разрывающее его познание мира. Так и стоял бы с открытым ртом и выпученными глазами, если бы не активные действия вокруг. Мною начали командовать: растормоши застывшего Буша, принесите грелки, переделайте их, потому что они слишком горячие, откройте двери, придержите их. Так и шли до нашего дома, бегая и суетясь вокруг абсолютно спокойной девочки с коробкой. Кошку нес Буш, и свой переезд та восприняла с пофигизмом.
– Она чувствует, что мы не желаем ей зла, – сказал друг, прижимая пушистую.
– Как её зовут-то? – подает голос Сашка.
– Да нет у неё имени, она же ничья. Но вообще я зову её Плюша. Она плюшки любит и покушать просто.
Я украдкой посмотрел на Буша и увидел его смущенную улыбку. Славный он парень. И как, оказывается, обманчиво бывает первое впечатление. У меня сегодня не просто день, а день открытий. И сколько еще таких будет в жизни...
– Плюша, значит... – протянула Саша. – Значит, детки будут: Круассан, Пышка, Пироженка, Тортик и...
Остановила её фигура около подъезда. Низенькая, сгорбленная старушка с платком в руках. Морщинки усыпали лицо, такое грустное и напряженное. Высматривая что-то вдали, бабушка щурила глаза, но очки не надевала. Они висели у неё на груди.
– Сашечка, это ты?
– Да, ба.
Все вместе мы подошли, неловко переступая через лужи. Если до этого мы шли навеселе, расслабленно, то теперь нас будто сковали цепи или веревки. Двигались через силу, опустив голову. Мы с Сашей не подумали, что ушли, никого не предупредив, а час уже поздний, темный.
– Что это у вас там? – спросила бабушка, наклоняя голову и заглядывая в коробку. – А, батюшки, Сашка! Вы меня решили в могилу свести? Куда ж мы их...
– Раздадим, как подрастут, – ответила внучка, виновато склоняя голову.
Такую Сашку мы видели впервые. И Буш, как настоящий джентельмен, поспешил выручить, взял всю вину на себя. Он признался, что котята из его дома, достал из подвала, когда услышал жалобный вой Плюши. Принес к себе, вспомнил, что мать не любит всякую живность, и побрел по улицам в поисках людей, кому можно котят отдать. Только все, кто попадались, особого доверия не вызывали. И только обогнув несколько домов, увидя меня, он каким-то чудом понял, что нашел того самого. Это правда, я бы ни за что не бросил ни Буша, ни котят в беде, но и забрать их к себе не мог. А Сашка смогла.
– Ладно, холодно нынче на улице, – сказала бабушка, взяла у Буша кошку и побрела к подъездной двери. – Нечего детям по вечерам бегать.
Мы поняли намек и разулыбались. Буш отвесил поклон и побежал в сторону своего дома, и мы с Сашкой пошли, пока бабушка не передумала. Плюшина семья спасена! Я остановился перед входом, из которого уже манило теплом прогретых квартир, и сжал губы. К глазам подступили горячие слезы, сдерживаемые, но готовые прорваться в любой момент. Сашка глянула на меня, когда я затупил возле двери, и лицо её обеспокоенно блеснуло в свете лампы. Она быстро забралась на свой этаж и исчезла. Ну и какой из тебя мужчина, Дима?
Унылый вид и красные глаза. Мама точно спросит, что случилось. И как бы она не изменилась сейчас, мне не хочется вновь поднимать эту тему. Раньше я редко плакал, когда думал о своих родителях и семье, но что-то в последнее время поменялось и во мне. Настроение то прыгает вверх, то спускается ниже некуда, и меня качает на этих качелях неопределенности.
– Димка...
Это Сашка выходит из подъезда, уже без коробки, зато с шоколадом в руках. Мне жутко стыдно, что девочка видит меня таким слабым и жалким, поэтому руки и колени машинально тянутся закрыть лицо. Поза эмбриона. Вроде так мы чувствуем себя более защищенными. Так было когда-то давно, в животе у мамы.
– А мне звонил отец, – садится на лавочку рядом со мной Саша и грустно вздыхает. – Привет передал, сказал, что у него дочка родилась, Катя. Хвастался, какая она красивая. Приглашал к себе, ну, чтобы посмотреть и всё такое, – тут она запнулась и решила открыть шоколадку. – Насовсем.
– Значит, у тебя родилась сестра? Поздравляю...
– Было бы с чем... Она мне не родная, – с нескрываемой злостью говорит Сашка и разламывает шоколадку напополам. – А отец только о ней и твердит. Всегда. Даже до её рождения. Какие шмоточки, пеленочки ей купили, кроватку и коляску. А мне... Мне и заикаться о чем-то нельзя. Потому что я дочь своей мамы.
– Значит, ты общаешься с папой? – удивляюсь я.
– Ну да, – отвечает она и кусает свою половину.
Я беру часть шоколадки, отведенную мне, и верчу её в руках. Ситуация Сашки кажется дикой, и сложно представить, что чувствует она в этот момент. Сладкий вкус растворяется во рту, и становится чуть легче, от сердца отходит большой камень, и я говорю:
– Не уезжай. Тебе ведь там не рады.
Сашка удивленно смотрит на меня, подняв одну бровь, но потом кивает. Лицо её серьезно, как сегодня в школе. Наверное, так она закрывается, когда делают больно. Некоторые воспоминания снова и снова болезненно отзываются, заставляют шипами колоть других людей. Но Сашку не обидели мои слова, наоборот, она словно согласилась, подтвердила их.
– Я имею в виду...
– Нет, ты прав, – останавливает оправдания она. – Бабушка мне присела на уши, что, типа, недолго ей осталось, но лучше так, чем жить с отцом, который тебя бросил. У меня тут всё: школа, друзья и... ты. А если уехать, то я снова останусь одна.
– Да, это нелегко. Я несколько раз переезжал, – говорю я и доедаю часть плитки.
Сашка кивает, соглашаясь со сказанным. Кивок завершается тем, что голова оказывается слегка опущена, а черные волосы свисают вниз. На асфальте ничего нет, как бы я ни пытался разглядеть, только давнишняя жвачка да кусок отсыревшего чека. Зато боковым зрением я вижу, что Саша дрожит. Через несколько секунд раздается смех и я застываю, приклеенный на месте.
– Спасибо, Димка, – сквозь слезы и хохот слышу я. – Мне еще никогда не было так хорошо после разговора с кем-то. Даже смешно стало. Но правда, – Саша взяла меня за окаменевшую руку. – Ты чудо, я таких не встречала еще.
Почему-то после этих слов я не заробел, даже наоборот, начал противиться, говорить, что не такой уж я и хороший. Во мне сидело то же маленькое и грустное нечто, говорившее мне, что я обманываю Сашку, что я недостоин её дружбы. Но я никогда не вру. А если и вру, то только себе. Только когда говорю, что это будет последняя просмотренная серия, последний кусочек шоколадки, последняя моя детская фантазия.
– Ты чего? – спросила Сашка, убирая черную прядь с лица, что так упорно пыталась закрыть ей глаза. – Может, я зря тебе всё рассказала.
– Нет, – тут же отвечаю я, и мышцы расслабляются. – Просто... Мне стыдно.
Рядом с нами капает сначала одна капля, а потом вторая. Темное небо заволокло облаками и тучами. Сашка подняла голову, я за ней вслед. Там, наверху, не было видно ни луны, ни солнца. Только искусственный свет от фонаря освещал нашу площадку возле дома, да фары проезжающих машин иногда заглядывали к нам.
– Ты кого-то обидел? – спросила девочка рядом.
– Нет, – ответил я.
– Ты нарушил закон?
– Нет.
– Может быть тебе стыдно, что ты дурак? – хмурится Сашка. – Не обращай внимание. Это я так, для шутки.
Но рот её, конечно, не улыбался, глаза не искрились ехидным огоньком. Я одновременно хотел и боялся признаться, чего стыжусь на самом деле, ведь это был я сам.
– Мы с вами в девятом классе, а я словно шестилетний ребенок. Всё представляю картинки, фантазирую о всяком. Разве это нормально? – и, не дожидаясь ответа Сашки, я продолжаю изливать душу. – Конечно, нет. Нормальные люди, они ведь думают о том, кем хотят стать: физиком там, программистом или инженером. Нет такой профессии - фантазёр.
– Есть, – хватает меня за руку Сашка, – Бабушка говорит, это дар божий – фантазия. Я бы не хотела, нет, не так. Не только я, но и твои друзья, семья не хотят, чтобы ты думал о себе плохо. Дима нравится нам таким, какой он есть: добрым, настоящим и, да, мечтательным. Кто бы придумал сценку, если не ты?
– Надо сначала её поставить... – возразил я.
– Нет, она не просто будет иметь успех, она взорвет зал, вызовет фурор. Обещаю, и сама выложусь на все двести.
Сашины слова грели душу. Настолько, что нечто грустное внутри стало еще меньше. Оно угасло, и больше не слышен был вкрадчивый голос. Я воспрял, воодушевился и снова прослезился. Но было уже не стыдно, ни капельки. Руки сами потянулись обнять Сашу, и это оказалось взаимным. Какими сложными, многогранными мы бываем, даже и представить трудно. Но одно я понял точно: с каждым часом, с каждым годом мы меняемся, взрослеем, пусть и каждый в своём темпе. Время не может стоять на месте, а опыт и люди вокруг нас бесценны.
Сверху посыпался дождь, барабаня по козырьку. Мы вскочили, спрятались от холодных капель, и сжались каждый в свою куртку. Подъездная дверь открылась и оттуда высунулась встревоженная мама с бигудями на голове. Стоило ей увидеть Сашку и лицо тут же смягчилось, сделалось добрым и ласковым.
– Не пора ли по домам? – спросила она, – А то заболеете. Романтично, конечно, но ходить к друг другу не сможете.
Не успел я что-либо сказать, как мама закрыла дверь и исчезла. Перед Сашкой оправдываться не пришлось, она сама всё понимала. Мы поднялись по лестнице и попрощались на пятом этаже. Я промолчал, что жил ниже, и на шестом сел на лифт, доехав до своего.