Защитить от самого себя
Я проснулась от тишины.
Не от шума, не от шагов или запаха кофе.
Просто... тишина была
Плотные шторы, серое утро за окном, слишком мягкие простыни. И аромат чего-то знакомого — его парфюм. Он был повсюду. В подушках, в воздухе, на мне.
Я потянулась, зевнула, села.
Кристофера не было рядом.
Прошлая ночь всплыла не сразу, как будто я не до конца верила, что всё это было.
Поцелуй. Его рука на моей талии. Его дыхание, которое прожигало сильнее, чем больничный спирт.
Я встала, нашла свой свитер, переоделась поверх его рубашки. Ходить в ней казалось неправильным, интимным. Но я всё равно её надела.
На кухне он был.
Сидел за столом, не ел. Просто смотрел в никуда, сжимая в руке чашку.
Как будто пытался выйти из собственной головы, но застрял.
— Доброе утро, — сказала я.
Он поднял глаза.
И взгляд его...
Я не знала, как его описать. Как будто он что-то во мне считывал, проверял — здесь ли я, осталась ли.
Как будто сам не верил, что я всё ещё здесь.
— Доброе, — ответил он. — Я не хотел тебя будить. Ты спала спокойно.
— Мне давно не снилось ничего, — сказала я, пододвигаясь ближе.
Он поставил передо мной чашку.
Кофе.
Мы пили молча.
Но это молчание было не пустым. Оно что-то значило. Было чем-то своим, тёплым.
— Ты всё утро думаешь, как меня выдворить отсюда? — спросила я, осторожно.
Он усмехнулся краем губ.
— Я всё утро думаю, как тебя защитить.
Я замерла.
Он смотрел на меня так, будто знал всё.
Каждую мою трещину. Каждую точку боли.
Как будто держал в руках стеклянную фигурку, зная, что одна ошибка — и всё рассыплется.
— От кого? — сказала я.
— Возможно, даже от самого себя.
Пауза.
Он встал, прошёлся по кухне, остановился у окна.
Солнечный свет лёг ему на спину, вырезал силуэт. Такой сильный, уверенный. И всё же... потерянный.
— Я не должен был тебя впускать, Кристина. Ни в клуб. Ни в дом. Ни в себя.
— Слишком поздно, — прошептала я.
Он развернулся, подошёл ближе. Встал передо мной.
— Ты понимаешь, кто я?
— Понимаю.
— Нет. Не до конца.
— А ты?
Он склонился чуть ближе, положил ладонь на стол рядом с моей. Не касаясь, но достаточно близко, чтобы чувствовать жар.
— Я боюсь, что понимаю слишком хорошо.
Мы оба замолчали.
После завтрака он ушёл в кабинет — звонки, люди, какие-то списки, цифры, имена.
Я сидела в кресле у окна, пила второй кофе и гладила его собаку.
Спокойствие было обманчивым, но в нём было... тепло.
Иногда он выходил — просто чтобы пройти мимо, положить руку мне на плечо, поцеловать лоб.
Не говоря ни слова.
И каждый раз моё сердце начинало биться быстрее.
Ближе к вечеру всё вдруг стало почти беззаботным.
Почти.
Будто на минуту реальность отвернулась.
— Ты когда-нибудь готовил пиццу сам? — спросила я.
Он посмотрел на меня так, будто я предложила ему разобрать бомбу.
— Нет. У меня для этого есть люди.
— Ну вот и ошибка, — сказала я, закатав рукава. — Идём. Учить тебя.
На кухне я поставила перед ним доску, тесто, соус, начинку.
Он стоял с видом человека, который до этого только отдавал приказы, а теперь держал ложку — и не знал, как ею пользоваться.
— Ты не должен её душить, — сказала я, глядя, как он раскатывает тесто. — Это не допрос.
Я прыснула от смеха.
— Ты хоть раз в жизни что-то готовил?
— Завтрак. Один раз. В четырнадцать. Закончилось вызовом пожарных.
Я не удержалась — и рассмеялась вслух.
И, что удивительнее — он тоже.
Настоящий смех. Резкий, хриплый. Чуть смущённый. Как будто забыл, как это делается.
— Господи, — сказал он, глядя на пиццу, которая выглядела... очень странно. — Это преступление против итальянской кухни.
— Зато твоими руками. Это уже подвиг.
Когда мы поставили пиццу в духовку, он вдруг остановился.
Посмотрел на меня, на стол, на себя, всё в муке.
— Ты знаешь... — сказал он медленно. — Я впервые за несколько лет сейчас по-настоящему улыбаюсь.
Я посмотрела на него.
Улыбка была тихой, почти детской. Настоящей. Без тени, без игры.
Как будто он сам удивился — и немного испугался этого.
— У тебя красиво получается, — сказала я. — Улыбка.
Он подошёл, провёл пальцем по моему носу, оставив там муку.
Я фыркнула, попыталась стереть, он схватил мои руки.
Мы засмеялись. Громко. По-настоящему.
Как будто всё, что между нами было до этого — выстрелы, страх, клуб, кровь — на минуту исчезло.
Просто мы.
На кухне.
С пиццей.
И глупыми шутками.
⸻
Позже, когда мы ели, сидя на полу, опершись спинами на диван, он сказал:
— Странно. Ты вошла в мою жизнь слишком тихо, теперь я даже не знаю смогу ли я отпустить тебя.
Я не знала, что ответить.
Просто положила голову ему на плечо.
Он не сдвинулся.
Только выдохнул, как будто носил в себе это слишком долго