Уют
Мы доели, оставив на тарелках неуклюжие куски, и я засмеялась:
— Ну, честно, это была худшая и лучшая пицца в моей жизни одновременно.
Кристофер посмотрел на меня с видом, будто пытается понять, шучу ли я.
— Лучше, чем завтрак в четырнадцать?
— Намного, — ответила я. — Там хотя бы пожарных вызывать не пришлось.
Он усмехнулся краем губ и неожиданно налил вино в два бокала. Не спросил, хочу ли я. Просто поставил передо мной. И в этом было что-то странно тёплое — как будто он заботился, но так, как умеет: без лишних слов, без вопросов.
Мы сидели на полу, прислонившись к дивану, и молчали. Но это молчание было иным, чем раньше. Не тяжёлым, не гнетущим. Оно обволакивало, как плед. Я положила голову ему на плечо. Он чуть замер, как будто не привык к такому, а потом просто позволил.
— Ты всегда такой серьёзный, — тихо сказала я. — Даже когда улыбаешься, у тебя взгляд будто на шаг дальше. Как будто ты уже считаешь, что будет потом.
— Это называется жить в моём мире, — ответил он низким голосом. — Там нельзя позволить себе расслабиться.
Я подняла глаза.
— Но сейчас ты расслабился.
Он посмотрел на меня, и я видела, как эта мысль его самого удивила.
— Сейчас — да, — произнёс он.
Его рука коснулась моей. Осторожно, неуверенно. Будто он сам не понимал, имеет ли право. Я не отдёрнула руку.
Он вдруг поднялся и протянул ладонь, заставляя меня встать.
— Пошли.
— Куда? — я моргнула.
— Покажу тебе кое-что.
Мы оказались на кухне снова, среди муки и остатков сыра. Кристофер достал с верхней полки бутылку коньяка и два бокала.
— Для особых случаев, — сказал он. — Видимо, этот подходит.
Мы пили, я морщилась от крепости, смеялись, когда я закашлялась. Никогда ещё смех не казался таким уместным и странным. Я смотрела на него и понимала: сейчас он не хозяин клуба, не тот человек, что пугает одним взглядом. Сейчас он просто мужчина на кухне в рубашке с закатанными рукавами, в муке, с бутылкой старого коньяка.
— Ты понимаешь, что если бы кто-то увидел меня вот так... — он покосился на меня, чуть прищурившись. — Весь мой авторитет рухнул бы.
— Зато в глазах одной девушки вырос, — сказала я.
Он рассмеялся — настоящий смех, хриплый, короткий, но настоящий.
Позже, когда мы вернулись в гостиную, я наугад включила музыку в его телефоне. Медленный джаз разлился по комнате, как будто дом сам захотел дышать иначе.
— Танцевать умеешь? — спросила я.
— Танцевать? — он поднял бровь. — Нет. Но заставлять двигаться людей умею.
— Не то же самое, — сказала я и протянула руку. — Давай.
Он помедлил, но всё же поднялся. Его ладонь легла на мою талию неловко, слишком осторожно для такого человека. Первые шаги были скованными, но потом он расслабился. И я почувствовала, как его пальцы стали мягче, дыхание ближе.
— Знаешь... — сказал он тихо, почти себе. — Я не думал, что смогу вот так. Просто стоять и держать тебя.
Я прижалась щекой к его плечу.
— А я не думала, что смогу танцевать босиком с тобой.
Музыка текла, мы двигались почти без слов, и в этой простоте было больше, чем в любом признании.
Когда песня закончилась, он не отпустил меня. Его взгляд задержался на моих глазах, и воздух стал густым.
— Кристина, — произнёс он низко. — Иногда я думаю, что ты — самое неправильное, что могло со мной случиться.
— А иногда? — выдохнула я.
— А иногда — единственное правильное.
Слова повисли между нами. Я не знала, что ответить, и, наверное, не нужно было. Я только сильнее сжала его руку, будто подтверждая без слов.
Он провёл ладонью по моей щеке, задержался, как будто не хотел отпускать. Его дыхание коснулось моих губ, но он остановился в последний момент. Смотрел так близко, что я видела каждый оттенок его глаз.
— Скажи только одно, — прошептал он. — Если я окажусь чудовищем... ты сможешь остаться?
Я не нашла слов. Просто переплела пальцы с его.
Он закрыл глаза и впервые за всё время выглядел не властным, не хищным — а человеком, которому страшно потерять