5 часть
МАРИЭЛА:
Третья учебная неделя началась с того, что я проспала. Виной всему был тревожный сон с деталями прошлой пятницы, который не давал мне выспаться до самого утра.
Взглянув на часы, я издала тихий вопль ужаса. Пара у профессора Эмерсона, того самого, для которого опоздание было сродни личному оскорблению, начиналась ровно через тридцать минут.
В квартире царила гнетущая тишина. Хлоя, чьи пары начинались позже, наверняка еще спала за закрытой дверью своей комнаты. Часть меня с облегчением восприняла это отсутствие контакта. Наше молчаливое противостояние витало в воздухе гуще утреннего кофе. Я наскоро налила его в дорожную кружку, схватила ключи и выскользнула из дома, стараясь не производить лишнего шума.
Парковка у кампуса, как всегда, была воплощением хаоса. В итоге я оставила машину в двух кварталах от нужного корпуса и, прижимая к груди сумку с ноутбуком, пустилась бежать. Ветер свистел в ушах, каблуки отчаянно стучали по асфальту в такт учащенному биению сердца.
Поворот за угол корпуса филологии стал роковым. Я не увидела его, он не услышал меня. Столкновение было стремительным и жестким, выбивающим дух. Мир кувыркнулся, и я почувствовала, как теряю равновесие, уже готовясь к болезненному встрече с холодным бетоном.
Но падения не последовало.
Вместо этого чьи-то сильные, уверенные руки подхватили меня, резко притянув к твердой мужской груди. В нос ударил волной свежий, соблазнительный запах — смесь дорогого одеколона с нотками бергамота, чистого воздуха и чего-то неуловимо мужественного. Голова закружилась, и я на мгновение забыла, куда и зачем бежала.
— Эй, полегчей, — прозвучал над самым ухом низкий, бархатный голос, в котором читалась улыбка. — В Нью-Йорке пешеходы обычно смотрят по сторонам.
Я отшатнулась, как ошпаренная, и тут же пожалела. Щеки пылали огнем. Первое, что я увидела, — его улыбку. Ослепительную, идеальную, с легкой, но не злой насмешкой в уголках губ. Безупречно белые зубы на фоне загорелой кожи. А потом — глаза. Темно-синие, как воды Средиземного моря в ясный летний день. Глубокие, пронзительные, такого оттенка я не видела никогда. Они казались нереальными, словно сошедшими с полотна великого мастера.
— Простите. Я... я опаздываю, — выдохнула я и с ужасом заметила последствия нашего столкновения. Моя сумка выскользнула из рук, и ее содержимое — ноутбук, учебники, блокноты, кошелек — разлетелось по тротуару.
— Вижу, — сказал он, и в этих невероятных синих глазах заплясали веселые, почти озорные искорки. Но вместо сарказма он тут же, с грациозной легкостью, опустился на одно колено и начал собирать мои вещи. — Не волнуйся, ничего страшного.
Я, словно загипнотизированная, последовала его примеру. Наши руки случайно коснулись, когда мы одновременно потянулись за укатившейся ручкой. По коже пробежали мурашки. Я чувствовала себя полной дурой, бормоча «спасибо» и хватая все подряд, не в силах оторвать от него взгляд.
— Лингвистика? — он поднял мой учебник, на обложке которого красовалось громоздкое название «Введение в диахронический анализ».
— Да, — кивнула я, почти выхватывая книгу. Сердце колотилось где-то в горле, сбивая дыхание. Я мельком оценила его: он был высоким, с плечами, которые, казалось, были созданы для того, чтобы нести небеса. Светлые, почти золотистые волосы были идеально уложены, если не считать одной непослушной прядки, упавшей на лоб. Простая белая футболка, качественного кроя, подчеркивала его атлетичное, подтянутое телосложение. В нем чувствовалась врожденная, ненатянутая уверенность.
— Диахрония — это про что? — спросил он, протягивая мне последний блокнот. Его губы тронула все та же насмешливая, очаровательная улыбка. Он явно мной забавлялся, и, к моему удивлению, мне это нравилось.
— Про... развитие языка во времени, — выдавила я, сгребая все обратно в сумку. — Извините, мне правда нужно бежать! Профессор Эмерсон меня убьет!
Я вскочила на ноги и рванула с места, не оглядываясь, чувствуя, как его взгляд жжет мне спину.
— Хорошего дня! — крикнул он мне вслед, и в его голосе слышался беззаботный, теплый смех.
Профессор Эмерсон, конечно, встретил меня убийственным взглядом, когда я влетела в аудиторию. Я пробормотала что-то невнятное и провалилась на первое попавшееся место.
Но его слова, вся лекция о древнеанглийских падежах, проплыли мимо меня, как отдаленный шум. Я сидела и смотрела в окно, но видела не кампус, а его глаза. Эти невероятные синие глаза.
Вернувшись домой, я обнаружила на столе записку от Хлои: «Мари, пожалуйста, давай поговорим. Я не могу так больше». Записка была помята, как будто ее несколько раз сжимали и разжимали в руке. Я отложила ее в сторону, чувствуя знакомое сжатие в груди, но не находя сил для примирения.
Я попыталась взяться за учебу, разложила конспекты, открыла ноутбук. Но буквы расплывались, складываясь то в ослепительную улыбку синеглазого незнакомца, то в суровые, испещренные татуировками руки того, кто спас меня из тьмы. Два абсолютно разных образа, заевших в моей голове. Один — красивый, галантный, идеальный, как картинка из глянцевого журнала. Другой — грубый, опасный, неправильный, но оставивший в моей душе неизгладимый, тревожный след.
******
Среда была моим любимым днем. Всего одна пара по синтаксису, и к обеду я была свободна. На прошлой неделе в пятницу профессор Роджерс с моего дополнительного факультатива по праву огорошил нас объявлением о внезапном тесте. Так что мой план был прост: зайти в библиотеку, найти нужные книги и посвятить несколько часов продуктивной работе.
Тишина читального зала после шумного коридора действовала умиротворяюще. Я нашла все нужные фолианты — толстый «Комментарий к конституционному праву» и еще пару учебников — и устроилась за свободным столом у окна. Погрузилась в чтение, делая пометки в блокноте. Час пролетел незаметно.
Вдруг над моим ухом раздался голос, вежливый и немного знакомый, с легкой, обволакивающей хрипотцой.
— Простите за беспокойство. Это место свободно?
Я опустила книгу и подняла глаза. И замерла. Передо мной стоял Он. Тот самый парень, с которым я столкнулась два дня назад. Те самые пронзительные синие глаза, та же ослепительная улыбка, в которой читалась легкая насмешка. Он был одет в темные брюки и безупречно сидящую белую рубашку с расстегнутым воротником, через который виднелась цепочка. На запястье поблескивали дорогие часы.
— Вы? — вырвалось у меня, и я тут же почувствовала, как по щекам разливается румянец.
— В моей редакции событий это я должен был задать этот вопрос, — парировал он, его взгляд скользнул по моим алым щекам, и уголки губ дрогнули. — Но, видимо, судьба упорно толкает нас друг на друга. В прямом и переносном смысле. Можно?
Он кивнул на свободный стул напротив.
— Конечно, — кивнула я, стараясь прийти в себя.
Он легко отодвинул стул и сел, положив на стол свой макбук и папку из тонкой кожи.
— Лиам Вандербильт, — представился он. — Четвертый курс, юриспруденция.
Его взгляд упал на стопку моих книг, и на его лице мелькнуло узнавание.
— Факультет лингвистики, если я не ошибаюсь? Помню книгу по диахроническому анализу, выпавшую у вас на бегу.
— Мариэла Дениэлс, — ответила я, удивленная, что он помнил такую деталь. — Да, лингвистика, тоже четвертый курс.
— Мы почти ровесники, — заметил он, изучая меня заинтересованным взглядом. — Может, перейдем на «ты»? Звучит куда менее формально.
— Конечно, — согласилась я, пойманная его уверенностью.
Он приподнял бровь, снова скользнув взглядом по учебникам права.
— Интересное сочетание. Полагаю, ты говоришь на... семи языках и расшифровываешь древние манускрипты в свободное от учебы время?
— Всего на четырех, — улыбнулась я, поймав его игривый тон. — И манускрипты предпочитаю читать в отсканированном виде. А это... — я вздохнула, — дополнительный факультатив. Отец считает, что юридическая грамотность никогда не бывает лишней. Как раз пытаюсь не провалить тест у Роджерса в эту пятницу.
— Разумный мужчина, твой отец, — заметил Лиам, листая один из моих учебников с видом эксперта. — Хотя, должен признаться, автор Харрисон — сухая бездарность. Он способен усыпить кого угодно. Если хочешь, — он сделал небольшую паузу, поймав мой взгляд, — я могу помочь разобраться в этом хаосе. Все эти статьи я давно переварил.
Его предложение прозвучало как вызов. И он явно видел мое замешательство.
— Я не хочу тебя отвлекать от твоих дел...
— Поверь, подготовить тебя к тесту Роджерса будет куда интереснее, чем писать свою курсовую, — он отрезал легко, без тени сомнения. И прежде чем я успела что-то сказать, он взял свой стул и переставил его рядом с моим, так близко, что его рукав почти касался моего. От него пахло дорогим одеколоном, бергамотом и свежестью. — Итак, с чего начнем, полиглот?
Я попыталась сосредоточиться на книге, но его присутствие было слишком оглушительным. Последующие два часа пролетели как одна минута. Лиам оказался блестящим преподавателем. Он не заставлял зубрить, а объяснял сложные концепции простыми словами, проводил параллели, рисовал схемы на полях моего блокнота. Он показывал пальцем на какой-то абзац, и я следила за его жестом, то переводя взгляд на его лицо, то на текст.
— Понимаешь, вся суть не в самой статье, а в прецеденте, который за ней стоит, — говорил он, его голос стал низким и сосредоточенным. — Вот смотри...
Я слушала, раскрыв глаза, ловя каждое слово. Он был не просто умным. Он был пронзительно остроумным, и его комментарии раскрашивали скучный материал в яркие цвета. В нем не было ничего от заучки-отличника; он излучал уверенность человека, который знает себе цену. И хотя все в нем — от дорогих часов до манер — кричало о деньгах и положении, его интеллект был подлинным, что резко контрастировало с привычным образом избалованного богача.
— Ты задаешь очень точные вопросы, — вдруг сказал он, откинувшись на спинку стула и изучающе глядя на меня. — Для человека, у которого право — всего лишь дополнительный факультатив, ты разбираешься в этом получше иных моих однокурсников.
Меня снова охватила эта глупая робость под его пристальным взглядом.
— Ну, знаешь... Я выросла в доме, где за завтраком обсуждали последние судебные решения, — призналась я, глядя на свои конспекты. — Мой отец — Артур Дениэлс.
Лиам замер. Его насмешливый взгляд сменился на абсолютно серьезный, даже заинтересованный.
— Артур Дениэлс? Тот самый, кто вел дело «Харрингтон против штата»? Это же легенда. Я изучал все его речи в Верховном суде. Мечтал бы когда-нибудь пообщаться с ним.
В этот момент прозвучало объявление о скором закрытии библиотеки. Мы молча начали собирать вещи. Воздух между нами сгустился, наполненный невысказанным.
Выйдя на прохладный вечерний воздух, мы еще несколько секунд стояли на ступеньках, не решаясь прервать внезапно возникшую между нами связь.
— Ну что, — наконец сказал Лиам, ломая тишину. — Готова к великому испытанию Роджерса?
— Гораздо больше, чем час назад, — честно ответила я. — Спасибо тебе. Правда.
— Всегда пожалуйста. Эй, а как насчет того, чтобы я подбросил тебя? Моя машина тут рядом, — он кивнул в сторону парковки, и в его глазах мелькнул тот самый знакомый озорной огонек.
— Спасибо, но я на своей, — покачала я головой.
— Самостоятельность — это, конечно, похвально, — он вздохнул с преувеличенной драматичностью. — Но это лишает джентльмена законного повода продлить очень приятный вечер. Что ж, придется действовать напрямую. Давай свой номер.
Это прозвучало не как просьба, а как само собой разумеющееся, с такой неприкрытой наглостью, что я не могла не улыбнуться.
— А вдруг я не хочу его давать? — поддразнила я его.
— Тогда мне придется снова «случайно» сталкиваться с тобой в самых неожиданных местах, пока ты не сдашься, — парировал он, уже доставая телефон. — И поверь, я очень настойчив.
Я сдалась, продиктовав цифры. Через мгновение мой телефон тихо вибрировал в кармане.
Новое сообщение: «Лиам. На случай, если вдруг передумаешь и захочешь, чтобы тебя подвезли. Или просто соскучишься».
Я подняла на него глаза, наконец позволив себе улыбнуться во весь рот.
— Наглец.
— Это уже прогресс. В прошлый раз я был просто «вы», — он рассмеялся, и его смех был таким же заразительным, как и все в нем. — Ладно, беги к своей машине. И удачи в пятницу. Хотя, — он сделал паузу, уже отходя, — с такой подготовкой она тебе вряд ли понадобится.
Он развернулся и ушел своей уверенной, немного развязной походкой, оставив меня стоять на ступеньках с телефоном в руке и с странным, упрямым ощущением тепла внутри. Этот вечер явно пошел не по плану. Но, возможно, именно таким он и должен был быть.