Грань

Стук. Тупой и отбивающий в висках, похожий на приглушённый удар по дереву чем-то таким же деревянным. Этот звук начинает медленно сводить с ума, стоит Чонгуку прикрыть свои глаза и попытаться уснуть. Стук ухудшает его бессонницу и приносит головную боль. Стук преследует его из ночи в ночь, когда наступает темнота, а организм так сильно нуждается в энергии. Уснуть удаётся только под утро и в наушниках, откуда льётся мелодия фортепиано. Синяки под глазами становятся темнее, реакция замедляется, и тогда Чонгук сам уже способен поставить себе диагноз: все, что он чувствовал в пятнадцать лет, возвращается. Бессонница, от которой он избавлялся очень долго, взялась на этот раз беспричинно, совершенно неожиданно. Появилась из ниоткуда, и Чонгука немного пугает именно этот факт. Она не сравнится с теми проблемами со сном, что появились в первый месяц обучения здесь. Будильник он, конечно же, не слышит, поэтому просыпается в половину двенадцатого, с опухшими глазами и бледным лицом, которое делает его вид слегка болезненным. Воздуха в комнате практически нет, зато пыли вокруг предостаточно: на столе, заваленном какими-то учебниками, к которым никто не прикасался, на полу, где покоятся ещё не до конца распакованные коробки Чонгука, даже в прихожей, где разбросана вся обувь обоих парней. Когда они с Хосоком вообще убирались в последний раз? Света тоже не хватает из-за затянутого тучами неба, грозящего снова пролить дождь, поэтому комната выглядит мрачно, грязно и, в самом деле, отвратительно. Парень вытягивает свои руки вверх, пытаясь размяться после сна, но все тело будто бы сделано из ваты, что не смягчает диагноз. 

И это правда не обещает ничего хорошего. Стоит написать деду, что все повторяется. Что ещё одного сложного периода в жизни он не выдержит. Что решение, забрать Чонгука отсюда, самое лучшее. Но Чон не пишет. Потому что единственный человек, которому нельзя показать свои слабости, — Чон Сынвон. Поэтому после долгого душа и сборов, Чонгук накидывает на свою чёрную водолазку ещё и чёрный свободный пиджак, как обычно меняет туфли на кроссовки и выходит из комнаты, направляясь на обед. Основную часть пар он уже удачно пропустил, поэтому не особо заботится о том, чтобы попасть и на остальные. Не сегодня. Точно завтра.

 За тяжелыми дверями всегда одна и та же картина: хаос из золотой молодёжи, наигранный смех и все те же ароматы дорогого парфюма. Никто не обращает внимание на Чонгука, направляющегося за едой, зато все остальные как на ладони. Быстрый взгляд проходится по пятерке, неизменно находящейся вместе во главе с Пак Чимином. Тэхён неизменно зло время от времени косится в сторону Хосока, который совсем не обращает на это внимание, потому что занят перепиской. Ыну неизменно и невозмутимо опускается рядом с парнем, не особо спешит прерывать тишину разговорами. Хансэ сидит в самом дальнем углу, окружённый подобием свиты из высокомерных девчонок и сверкающих безумством парней. Блондинка, работающая в этом зале, неизменно носится меж рядов, чтобы собрать подносы. Ничего не меняется. За эти почти два месяца ничего совсем не меняется. Но Чонгуку это не нравится. Чонгука это совсем чуть-чуть пугает. Он берет рис, кимчи и редьку, не заботясь о том, чтобы взять какое-нибудь мясо. Как приведение скользит меж рядов, направляясь к столику знакомых. Может, друзей? Чонгук, в самом деле, пока не уверен. Написать через черточку? Знакомые-Друзья. 

 — Привет, — негромко выдыхает он, наконец-то усаживаясь. Ыну и Хосок поднимают свои головы, направляя на Чонгука взгляды, полные удивления и смятения.

 — Вау, какие люди, — издевательски тянет Чон старший, хлопая своими глазами так, будто перед ним преклоняется сама Елизавета II. Ыну театр одного актера не поддерживает.

 — Не обращай внимания, он сегодня особенно странный, — спешит успокоить Чонгука Ча, когда замечает на его лице отвращение к чужой актерской игре.

 — С каких пор я странный? — вступается за себя Хосок, а Чонгук, наконец почувствовав расслабление, отвлекается на поднос со своей едой. Голоса этих двоих почему-то успокаивают и отвлекают от мыслей в голове. 

 — С каких пор ты не странный? 

 — Что за необоснованные нападения, — хмурит брови Чон старший, впиваясь карими в Ыну, на лице которого спокойствие, он спокойно ест свой салат, который внешне выглядит так, будто из одних салатных листьев и состоит, и это Хосока выводит из себя больше: с каких пор есть одни салатные листья не странно? — Кстати говоря, я не помню, чтобы мы с тобой когда-то охотно общались, почему ты продолжаешь сидеть за этим столом? 

 — Я прихожу к нему, — Ча кивком показывает на Чонгука, в разговоре никак не участвовавшего, но по виду внимательно слушающего, — а не к тебе. Можешь снять свою корону. 

 Слабая улыбка касается губ Чонгука, стоит ему поднять свой взор на Хосока, горящего возмущением. 

 — Ты не понимаешь, Ыну, наследник казино «Краун» свою корону снять не может, как бы ты того не хотел, — Чонгук поджимает губы, сдерживая свой смех при виде лица Хосока, Ча поступает точно так же, упиваясь зрелищем. Тишина над ними повисает ещё на минуту, которую они тратят на то, чтобы вернуть своим лицам спокойствие. 

 — Зависть — это плохо, Чонгук, — Хосок поправляет свою челку, упавшую на глаза. 

 — Быть внуком акционера вроде бы тоже престижно, — вступается Ча, не замечая мимолётного бесцветного взгляда Чонгука на себе. 

 — Даже тут он уступает Чимину.

 — Это правда, — соглашается Ыну, возвращаясь к своему обеду. 

 — Тем не менее, Чимин не уступает тебе, — с небольшой улыбкой говорит Чонгук, отправляя в рот немного кимчи. После недолгих раздумий Хосок и Ча кивают. Потому что отец Ыну и отец Чимина стоят примерно на одной ступени власти. Тут это мало кто может опровергнуть.

***

Усталость вновь одолевает ближе к пяти часам вечера, когда Чонгук бредёт в сторону медицинского крыла, где, скорее всего, попросит у медсестры какие-нибудь успокоительные таблетки, которые, может быть, чуть-чуть, но заставят Чона поспать. Потом он обязательно напишет своему личному врачу, чтобы тот выписал ему что-нибудь посильнее. Университетские коридоры темные, пропускающие минимум света, навевающиеся максимум хандры, здесь всегда одиноко, но спокойно. И не о таком спокойствии мечтал Чонгук. Он прикрывает свои глаза, потому что они уже болят из-за бессонных ночей, а, когда открывает, замечает движение в конце коридора, покрытого мраком. Навстречу кто-то бежит, нетрудно догадаться, что девушка, чьё белое шелковое платье достаёт до пола, а темные, словно смола, волосы, послушно падают на её плечи. Чонгук замирает посреди прохода, чувствуя, как мерзнут кончики его пальцев, пока девушка, не замечая ничего вокруг, бежит навстречу. Ветер скользит по коридору, обволакивая, пытаясь залезть глубже, когда брюнетка пробегает мимо Чонгука, мимолётно касаясь своим плечом чужого. Чон слышит тихий звон выпавшей из тонкой женской руки золотой цепочки, скрутившейся прямо у его ног.

— Эй, подожди! — кричит парень, оборачиваясь назад, и удивляется, когда девушка в тот же миг замирает на месте и разворачивается к нему, вопросительно вскидывая бровь. — Ты что-то обронила. 

 Эмоции на лице девушки медленно сменяются: к непониманию добавляется благодарность и облегчение, когда она не нащупывает на шее своей подвески. Она с прямой осанкой двигается в сторону парня, присевшего поднять украшение. 

 — Спасибо, что сказал. — её голос звучит мягко и тягуче, заставляя Чонгука почувствовать расслабление на короткий миг, пока следующие её слова не врезаются в его сознание. — Даже не почувствовала, как она слетела. Мама бы сошла с ума, если бы я её потеряла. 

 — Такая дорогая? — Чон поднимает голову на девушку, внимательно вглядываясь в черты её лица, которые кажутся ему резкими: родинка на правой щеке, ровный прямой нос, идеальная линия пухлых губ, небольшие глаза, под одним из которых ещё одна родинка, тонкие изогнутые брови. Её рот изгибается в улыбке, но Чонгук не спешит улыбаться, ухватывается кончиками пальцев за золотую цепочку, поднимая, и замечает крупный драгоценный камень на ней, отблески которого напоминают лунное свечение. 

 — Просто памятная, — девушка раскрывает ладонь перед Чонгуком, и он вкладывает туда чужую вещь, приподнимаясь с корточек. — Правда, спасибо. 

 Парень кивает головой, ещё раз окидывая собеседницу взглядом, задерживая его на ее глазах.

 — Ты случаем не у медсестры была? Она на месте?

 Брюнетка на секунду теряется, хлопая ресницами, но очень быстро берет себя в руки:

 — Да, она там. 

 — Хорошо. Тогда я пойду.

  — Спасибо ещё раз, — последнее, что слышит Чонгук от девушки, отдаляясь от неё все дальше. 

Странное чувство не отпускает его всю дорогу, потому что он отчетливо помнит, как подвеска выпадала из тонких рук, а не соскальзывала с чужой шеи.Чон доходит до нужной комнаты, но не заходит внутрь, из-за того, что замечает всунутый между щелью листок. Длинные пальцы аккуратно его вытаскивают и разворачивают. Ровным почерком выведено то, чего Чонгук совершенно не ожидал. Информация о том, что сегодня медпункт не работает.

 — Замечательно, — выдыхает он. Не зная, что должно сводить с ума больше: отсутствие каких-либо таблеток, с помощью которых он может хотя бы на одну десятую почувствовать себя лучше, или же девчонка, намеренно или нет, обманувшая его два раза за пять минут.Он достаёт из заднего кармана свой телефон, ищет в контактах номер своего врача, который несколько лет назад пытался помочь Чонгуку почувствовать себя человеком, и просит его ни о чем не говорить деду. 

Чонгуку девятнадцать, и он сам может со всем разобраться. Парень бросает последний взор на запертую дверь и идёт прочь.Он разберётся. И с бессонницей, и с гребанным университетом, что кишит фальшью. 

***

Не спится. Как будто это какое-то открытие. Чонгук сдаётся уже через два часа отчаянных попыток. Мурашки, вызванные холодом университетских комнат, врассыпную гуляют по его коже, заставляя сильнее кутаться в одеяло. Парень поворачивается лицом в сторону кровати Хосока, на которой тот мирно спит, распластавшись. Его мирное сопение убаюкивало первое время в этом место, но сейчас не производит никакого нужного эффекта. Чертовщина.

Чонгук медленно отбрасывает одеяло, оставаясь в комнате, полной мерзлоты, в домашних штанах и темной худи. В коридоре он в кромешной темноте находит свои кроссовки, накидывает капюшон на голову и тихо, так, чтобы не услышал сосед, выходит из комнаты, зная, что запретов для Чон Чонгука больше нет. Прискорбно или хорошо? На все его выходки закрывают глаза, потому что потревожить такого занятого человека, как Чон Сынвон, — означает подписать смертный приговор самому себе. Поэтому нужны новые стратегии и пути к свободе, о которой Чон молит всё время, после смерти родителей.

Темнота и холод. Это все, что нужно знать об университете имени Ли Миндже, некогда построенным для детей представителей высшего общества. Потому что в высшем обществе нет ни капли тепла. Зато сырости и мрака хоть отбавляй.

Длинные коридоры иногда кажутся бесконечными, по которым блуждать можно до конца своих дней. Картины на стенах пестрят величием и богатством, а позолоченные ручки дверей и аккуратные таблички на них с номерами комнат лишний раз напоминают о том, где ты находишься. Ни на секунду не дают тебе забыть.

Чонгук вышагивает в сторону широкой лестницы, что ведёт вниз, мельком оглядывает высокие колонны и смотрит вниз, где надеется не увидеть тех, кого он там видел в прошлый раз. Там лишь освещающие небольшое пространство настенные подсвечники. Ничего из того, на чем можно было акцентировать внимание, разве что пустота на месте когда-то существующей статуэтки.

Не задерживаясь, Чонгук идёт дальше по коридору, в сторону, где, по словам Хосока, должны находиться классы для тех, кто берет дополнительные и никак не связанные с учебными предметами дисциплины. Его шаги тихие, под стать дыханию. Он медленно бредёт, пытаясь подсмотреть за тем, что скрывается за многочисленными дверьми, но для этого ему нужно больше света, которого здесь нет. Чонгук сдаётся совсем скоро, но как только замечает высокие деревянные резные двери, отличающиеся от всех предыдущих, замирает на месте, вдруг сгорая от желания узнать, что там находится. Он аккуратно ступает ближе к ней, замечая, что эта дверь отличается и этим: здесь нет никакой ручки, за которую можно было бы потянуть, чтобы она открылась. Чонгук касается деревянной резной поверхности, готовясь к тому, что вот сейчас он пихнет её вперёд и попадёт внутрь, но чужая крепкая хватка поперёк груди и ладонь, пропитанная парфюмом, что закрывает ему рот, не позволяя произнести и звука, не дают ему войти. Его резко тянут на себя, скрывая за темным поворотом, которого Чон не заметил изначально. Он прислушивается к чужому дыханию, тихому, как и его само, не дергается даже тогда, когда через несколько секунд холодный шёпот Чимина раздаётся над его ухом:

— Тихо. Ещё десять секунд.

Чонгук хмурится, не понимая, что имеет в виду брюнет и почему его голос такой напряженный, но слышит в конце коридора топот нескольких пар ног, плавно исчезающих за другим поворотом. Тогда что-то встаёт на места, и Чонгук закатывает глаза, жалея, что тот, кто стоит за спиной, прижимая его к своей груди, этого не видит. Чон считает про себя, и когда точные десять секунд заканчиваются, Пак его отпускает.

— Я неожиданные объятия не заказывал, — шипит Чонгук, разворачиваясь лицом к парню, на котором как обычно никаких эмоций.

— Не фантазируй. Ты бы попался охране.

— Мне это только на руку.

— Я всегда действую лишь в своих интересах, — звучит в ответ. Чонгука начинает раздражать тон чужого голоса, который наполнен высокомерием. — Если бы ты попался им, они повели бы тебя к себе в кабинет, а туда им пока что нельзя.

Чонгук вскидывает бровь.

— Мне спросить, какого черта вы творите?

— А тебе кто-нибудь ответит? — Чимин пробегается взглядом по лицу Чонгука, внимательно подмечая каждую деталь.

— До меня дошли слухи, что тебе нельзя переходить дорогу, иначе вытравишь всю душу.

Чон пытается найти ответы в глазах Пака, но снова попытка оказывается неудачной.

— И очень близок к тому, чтобы вытравить твою. Поэтому не мешайся под ногами.

Топот ног отвлекает Чонгука, он быстро поворачивается в сторону звуков, замечая слабый источник света в виде включённого телефонного фонаря неполной мощности и знакомое лицо, на котором играет ехидная усмешка.

— О, я вам помешал? — тянет насмешливо Тэхён, оглядывая их.

— Скорее вы мне помешали, что это? — Чонгук неожиданно вырывает листы бумаги из руки Кима, не встречая никакого сопротивления с его стороны. Он быстро пробегается взглядом по первой странице, хмурясь сильнее, когда начинает понимать, что это. Женское крыло: имена, возраст, курс и комнаты.

— Можем тебе тоже подружку найти, — усмешка Тэхёна звучит совсем рядом, отчего Чонгук на секунду вздрагивает, поворачиваясь и сразу сталкиваясь с чужим острым взглядом. — Или ты по дружкам?

— Я Тэхёноман. Сплю только с теми, чьё имя Тэхён.

Ким разражается тихим смехом, вырывает листы из чужих рук и отодвигается.

— Приноси справку, и я подумаю. Пойдем, Чимин.

Чонгук переводит внимание на Пака, который, словно не замечая его, проходит мимо. Чон смотрит им в спины, и в который раз не понимает, какого черта здесь происходит.

***

— Таким образом площадь Японии составляет 377 835 километров квадратных.

— Что насчёт населения? У вас нет этой информации на слайде, — господин Хван держит свои руки перед собой, скрещивая в замок, он очень близок к тому, чтобы встать и уйти из этого кабинета, где два парня решили разрушить его нервную систему.

— Население? — переспрашивает Ыну с улыбкой на лице, пытаясь оттянуть время, пока Чонгук очень быстро, совсем не скрывая этого, гуглит очередной вопрос от преподавателя.

— Население, господин Ча. В Японии никто не живет?

Смех с задних рядов не утихает.

— Господин Хван, ну что за глупости. Население Японии составляет около 127 миллионов человек, — врывается в разговор Чонгук.

— Спасибо, господин Чон. Отдельно спасибо вашему телефону и университету, где проведён очень быстрый интернет. По местам.

Ыну и Чонгук переглядываются, пытаясь не засмеяться друг другу в лицо, и оба следуют на верхние ряды аудитории, после того, как Ыну отключает свой ноутбук от большого проектора.

— Отлично справились, — Чонгук откидывается назад, чувствуя, как его тело нуждается в отдыхе. Ча кивает в ответ.

— Намного лучше, чем я ожидал.

***

У Хосока есть секрет.

Только ему он не принадлежит, скрывает за собой историю двух других человек, никак его не касающихся. И Хосок, честно, не хотел становиться третьим углом всей это чертовщины, только его никто не спросил.

Чон заворачивает к мужской раздевалке, уже представляя, как тёплая вода с запахом хлорки сможет помочь ему расслабиться после нудных лекций и долгого разговора с матерью, которая вываливает все новости светского мира на своего сына, как только одна из ее подруг слишком занята для того, чтобы снять трубку.

Время в бассейне, проведённое вне тренировок по плаванию, — успокаивает и позволяет разложить мысли по полочкам. В такое время там только Хосок.

Парень останавливается у дверей, но за ручку тянуть не спешит, прислушивается к звукам за ней, от которых морщиться и закрывает глаза. Потому что там, за стеной, отчетливые и громкие стоны тех, чей секрет он зачем-то продолжает хранить. Он скрывает их от этого мира, они портят его жизнь, врываясь в гребанную раздевалку из раза в раз, чтобы скинуть напряжение, очернить каждый её уголок, и всё, о чем молит Чон, — чтобы они делали это не перед его шкафчиком.

Вниз по стене парень сползает на пол, оставляя свой рюкзак стоять рядом, достаёт беспроводные наушники вместе с телефоном, рассчитывая весь этот разврат заглушить музыкой, и прикрывает глаза, откидывая голову к стене.

Злит. Хосока злит невозможность попасть в бассейн в эту самую минуту, хотя он уверен, что открой он чёртову дверь, за ней никто так и не шелохнётся, не обратит внимания, потому что думать о ком-то другом не в стиле этих двух.

Он сидит так минут двадцать, пока дверь не открывается, выпуская наружу как обычно сначала Хансэ, равнодушно окидывающего Чона взглядом и удаляющегося в сторону выхода из спортивного крыла, а затем и того, кого Хосок правда хочет однажды прибить. Вышедший парень поправляет свои волосы, пытаясь пальцами привести их в порядок, разглаживает брендовую белую рубашку, а после насмешливо усмехается, замечая постороннего человека.

Хосок на Тэхёна смотрит без эмоций, потому что не ждёт от него никаких объяснений, а извинений, за то, что они так и не нашли другого более укромного угла, тем более.

— Там немного жарковато. Я бы подождал еще пару минут на твоём месте, — предупреждает Ким перед тем, как скрыться за поворотом.

Чон смотрит ему вслед, снова откидывается к стене, ощущая поднимающуюся ненависть прямо по его внутренностям.

— Как ты меня достал, — шепчет под нос Хосок, прикрывая глаза вновь.

***

— Ага, я понял, скинешь мне на почту? Да. А что насчёт того парня с психологии? Нет, ты не давала. Отлично, спасибо ещё раз, Лиса.

Чонгук выдыхает вместе с тем, как завершает телефонный разговор, и откладывает смартфон на стол, по-прежнему заваленный учебниками.

— С кем разговаривал? — младший дергается на голос Хосока, не замечая его присутствия, что веселит старшего. Он отбрасывает рюкзак на кровать, двигаясь к шкафу, чтобы переодеться.

— С девчонкой из Сеульского, просил рассказать о том, что они проходят.

— Все ещё планируешь сбежать? — интересуется Чон, стягивая майку.

— Ага. Есть идеи, как? Потому что мой мозг скоро взорвется.

— Ты можешь просто договориться с Сеульским, чтобы попасть обратно?

— В том то и дело, что нет.

— Почему?

Чонгук выдыхает, хмурясь в ответ.

— Дед не позволит этого.

— Я тебя умоляю, он даже не самый крупный акционер в Азии. И он все ещё не отец Ыну. Неужели у него такое большое влияние?

— Он достаточно тяжёлый человек. Просто поверь мне на слово, Хосок, ладно?

— Ладно, — тихо тянет сбитый с толку парень, закрывая шкаф, но встречая препятствие в виде картонной коробки, забитой вещами младшего. — Эй, ты собираешься их когда-нибудь убрать?

Чонгук отвлекается от переписки с Лисой, отправившей номер кого-то с факультета социальных наук, и оборачивается на соседа, пытаясь понять, о чем тот говорит.

— Черт. Точно. Думаешь, стоит? Может я уже переведусь на следующей неделе, если хорошенько достану деда?

— Тогда просто убери все эти коробки куда-нибудь, — прилетает в ответ.

Чонгуку ничего не остаётся. Он достаёт все не распакованные коробки, собираясь засунуть их под кровать, как замечает торчащий уголок бордовой записной книжки, про которую он совсем забыл. Пальцы проводят по обложке, что вся расписана аккуратным каллиграфическим почерком его матери. Улыбка касается губ, когда он проходится взглядом по некоторым французским словам, вспоминая, откуда и у него самого эта способность к иностранным языкам. Его мать любила такие вещи, с помощью которых она могла сохранить свои мысли на бумаге, постоянно тратилась на канцелярию, одаривала ею Чонгука, радуясь, как ребёнок, когда он начинал ею пользоваться. Она была простой, такой ее запомнил Чонгук.

Он часто перечитывал ее ежедневники после того, как ее не стало, но до некоторых не дошли руки. И, кажется, этот был в их числе. Поэтому он оставляет его. Толкает все коробки под кровать, а ежедневник оставляет на столе, планируя в ближайшее время начать читать и его.

— Хосок, — зовёт Чонгук.

— А? — тот отвлекается от бесцельного листания ленты Инстаграма, оборачиваясь на соседа.

— Здесь есть фортепиано?

***

Он вновь оказывается перед высокими резнями дверями, которые так сильно приковали его внимание однажды ночью. Чонгук даже не удивлён тем, что за ними скрывался бывший класс музыки, где теперь из инструментов лишь фортепиано, позабытое студентами и преподавателями. Огромное окно, поросшее паутиной, выходит прямо на главный вход старинного замка, коим является этот богом забытый университет. Шаги парня отскакивают от стен, напоминая о том, что здесь только он. И, почему-то, впервые за все время — тепло. По-настоящему тепло в замёрзшем месте. Он касается кончиками пальцев клавиш, покрытых пылью и не удерживается от того, чтобы не нажать на них пару раз, заполняя комнату бессвязной мелодией.

— Придётся тебя отмыть.

И Чонгук больше счастлив, чем недоволен. Теряет счёт времени, пытаясь прибраться в этом забытом всеми месте и разрешая себе пару раз наиграть несколько коротких мелодий.

Fleurie, Legends of Runeterra — Breathe Legends of Runeterra Version
Он выходит оттуда ближе к двенадцати ночи, тихо прикрывает за собой дверь, стараясь не привлекать много внимания со стороны охраны, а холод сразу же окутывает его с ног до головы, вызывая лёгкую дрожь. Ничего не меняется. Даже это.Длинные коридоры продолжают быть бесконечными, но ноги уже сами ведут в сторону мужского крыла. Это так похоже на день сурка, потому что за все время, проведённое в этих стенах, он ходит одними и теми же путями, видит одних и тех же людей, у него одни и те же эмоции: усталость и злость, куда вдобавок идёт ухудшающаяся бессонница и нереальная скука от лекций, посвящённых политике.

Чонгук шагает, погруженный в свои мысли, игнорирует то, как непривычно выглядят коридоры, через которые он идёт. Слишком поздно замечает себя стоящим перед главным входом в университет. Где-то там, за спиной, огромная лестница, а впереди массивные двери, ведущие прочь.

— Какого черта? — шепчет он под нос, его брови хмурятся, и сам парень медленно разворачивается спиной ко входу, пытаясь понять, как он тут оказался и что его сюда привело. Он точно не сворачивал. Он точно шёл прямо к своей комнате.

Двинувшись с места, брюнет полностью сосредотачивается на пути, что он должен проделать, чтобы оказаться в мужском крыле.Подошвы его кроссовок касаются ступеньки, когда в груди все сжимается из-за промелькнувшей перед ним тени. Слишком похоже на иллюзию его сонного сознания, такая же расплывчатая, не имеющая четких очертаний, олицетворяющая собой лишь чёрное вытянутое по вертикали пятно. Подсвечники, которых здесь несколько штук, по очереди моргают, заставляя тень плясать вокруг Чонгука, теряющего уверенность в том, что это лишь его больная фантазия.

Его зрачки ходят из стороны в сторону, отслеживая тёмное пятно по периметру холла, и тогда до него резко доходит: их несколько. Все это время их было несколько.Щекочущее чувство тревоги поднимается с самых низов его желудка, и именно это заставляет его метнуться в сторону массивных дверей, которые он толкает, вываливаясь на свежий воздух, который заполняет его ноздри.

Над головой парня сияет луна, пытаясь перекрыть блеск ярких звёзд, рассыпанных по темному полотну, но почему-то это свечение не успокаивает, как в те ночи, когда Чонгук от безделья и бессонницы часами сидит у окна.

Ветер покачивает редкую листву деревьев, отчего они заходятся шорохом, местами теряя свои последние одеяния. И этот шорох смешивается с шумом, пугающим Чонгука. Он никогда не был трусливым, смело глядел опасности в лицо: его так учили. Но сейчас, казалось, он сходит с ума.

Парень не знает, что делает, чем руководствуется, куда он идёт. Он с замиранием сердца бредёт куда-то в задние дворы замка, пытаясь игнорировать иллюзию, в которой темные тени его окружают и путаются под ногами.

Взгляд мечется по сторонам, где одни деревья и беспросветная темнота. Ветви, через которые он пробирается, неприятно царапают кожу, а липкий пот и отдышка, несвойственная кому-то с хорошей физической подготовкой, забирают у Чонгука силы.Что он вообще делает? От чего он бежит? Почему ведётся на поводу своих галлюцинаций?Он резко тормозит.

— Успокойся, — говорит сам себе, когда закрывает глаза и пытается прийти в себя. Становится легче, паника отступает с каждой секундой и брюнет снова может дышать. Усмешка срывается с его губ, пытается высмеять сам себя за больные мысли, посетившие голову. Да он просто слетает с катушек в этом гребанном месте.Карие открываются резко, оказываясь не готовыми увидеть замершие перед ним тени, что словно ожидают каких-либо действий от юноши.

— Да вы издеваетесь.

Голова начинает кружиться. Ни одной здравой мысли, только в нос ударяет запах чего-то металлического. Кровь. Стекающая тонкой струей с его предплечья, расцарапанного ветвями. Он оставил свою кофту в классе музыки. Чонгук отшатывается назад словно в замедленной съемке, разворачивается, пытаясь убежать, пытаясь уйти от внезапного запаха гнили. Шум в ушах, расплывчатая картинка перед глазами: паника настигает ещё быстрее. Бежит с места так быстро, как только может, не разбирая даже дороги, тени мельтешат вокруг, преследуя каждую секунду, но вдруг земля уходит из-под ног. Чонгук чувствует, но не видит в темноте, как холодная вода пробирается сквозь его одежду, а тело медленно идёт ко дну. Он открывает глаза, когда вода уже касается подбородка, но паника и страх вдруг исчезают, вместе с его телом, погружающимся в воду. Воздуха уже не хватает. На этот раз это реальность, остро ощущающаяся под ледяной водой. Тут заканчиваются игры разума. Жизнь, вроде бы, тоже.

Только перед отключкой аромат знакомого парфюма перекрывает собой запах водорослей, гнили и собственной крови.