Грань

Boy Epic — Fifty Shades

Россыпь совсем не нежных поцелуев остаётся еле заметными покраснениями на медовой коже. Чужое горячее дыхание касается лица Тэхёна, а в контраст этому его холодные ладони тянутся к обнаженным плечам парня, заставляя того вздрогнуть, а потом шумно выдохнуть, когда Тэхён словно по-новому изучает знакомое тело, покрытое татуировками. Хансэ всегда тяжело сдержаться, когда Ким нежно водит руками по мускулистой грудной клетке, очерчивая короткими ногтями края рисунков. Холодный металл, из которого сделан шкафчик в раздевалке, уже нагрелся из-за Тэхена, прижатого к нему и позволяющего До жадно расстёгивать пуговицы на любимой рубашке Кима от Ив-сен-Лоран. Они жадно втягиваются воздухом перед тем, как коснуться губ друг друга — остервенело, так, будто бы от этого зависят их жизни, грубо кусаясь, заставляя Тэхёна кайфовать от ощущения металлического колечка в губе Хансэ. Рубашка спадает с его плеч, когда До наконец-то заканчивает с пуговицами и вжимает тело напротив ещё сильнее в шкафчики, прекрасно зная, что того это заводит. Тэхён держится одной рукой за пряжку чужого ремня, когда слишком самоуверенно ухмыляясь, сжимает в кольце шею парня другой рукой, придавливая. Хансэ почти рычит от возбуждения и того, как тесно в брюках, наблюдая полуприкрытыми глазами за тем, как Тэхён медленно облизывается.

— Ты специально издеваешься? — слегка хрипит До, отвечая той же ухмылкой. Но Ким пропускает все слова мимо ушей, снова припадая к губам брюнета и уверенно расстегивая ремень на его брюках.

— В какой позе тебя трахнуть сегодня? — горячий шёпот Тэхёна расползается мурашками по коже Хансэ, и Ким знает, что это запрещённый приём, благодаря которому До расстелется перед ним так, как того пожелает сам Тэхён. А Тэхён желает грубо, громко и сзади. Он хочет вбиваться в него так, как никогда прежде, слушая непривычно громкие и умоляющие не останавливаться стоны от Хансэ. Тэхёну хочется жадно раздвигать чужие ягодицы, грубо сжимая их, до дрожи в ногах хочется очерчивать ладонями талию парня, скрывающуюся за мешковатыми вещами. Ему хочется всю ночь: трахать, трахать и трахать.

— Меньше разговаривай, больше делай, — огрызается брюнет, стаскивая одним движением чужие брюки вместе с бельём, и обрывисто выдыхает, стоит Тэхёну поступить так же с джинсами Хансэ и резко развернуть парня к себе спиной, властно толкая его к скамейке, чтобы тот, мог за что-нибудь держаться. Ким шуршит упаковкой из-под презерватива, а после обильно смазывает чужой вход лубрикантом. Шумные стоны начинают заполнять помещение. До выгибается в пояснице, когда Ким резко, грубо и без предупреждения входит, начиная набирать темп, вбиваясь до самого конца.

Хорошо. Тэхён отпускает какие-либо мысли, имея под собой податливое и слишком сексуальное тело, которое он знает наизусть. Они трахаются уже три года, храня это в секрете, не позволяя никому узнать о том, какую грязь они вытворяют с телами друг друга. Никому, кроме Хосока, который узнал правду о них совершенно случайно.

Ким хватает парня за темные волосы, тянет на себя, не позволяя тому опустить голову, заставляя кричать громче и громче. Он хочет его целиком. Внутри все содрогается от эмоций, дрожит и переполняется наслаждением.

— Такой громкий, умница, — прикрытые глаза Тэхёна и напряжение на лице говорит о том, как много себя он вкладывает, как много отдаёт сил, чтобы отпустило.

Хансэ что-то бормочет, не разобрать, мелодия дурацкого мобильника Тэхёна все перекрывает. Ему хочется разорвать на части того, кто звонит в этот момент, подавляя стоны До надоедливым звонком.

Его руки сжимаются на чужих бёдрах, позволяя грубо насаживать Хансэ на себя. Рык, который выходит из груди Кима, отбивается от стен. Он не может перестать думать о звонке даже после того, как тот затихает. Жутко раздражает. Парень под ним не может терпеть, касается ладонью собственного члена, истекающего естественной смазкой.

Чувствует, что сегодня они оба кончат раньше, потому что Тэхён настроен слишком серьёзно. Мелодия снова заполняет помещение, смешиваясь с тяжелыми стонами парней, и тогда терпению Кима приходит конец, он оставляет громкий шлёпок на чужих ягодицах, отчего на них остаётся красный след от ладони. С громким криком Хансэ изливается в свою руку, сдавленно дышит, пока Тэхён продолжает вбиваться до тех пор, пока сам не кончает внутрь. Ким тяжело дышит, поглаживая взмокшую спину брюнета, а затем поправляет свою мокрую челку, отстраняясь от Хансэ и вытаскивая из кармана брошенных на пол брюк свой айфон, на котором уже три пропущенных от Чимина.

— Мне надо идти, — кидает он брюнету, который пытается прийти в себя, уже восседая на скамейке. — Прими душ без меня, ладно?

Хансэ остаётся только наблюдать за тем, как старший впопыхах застегивает ремень на брюках. Его щеки все ещё немного красные, а волосы смотрят в разные стороны, попозже Тэхён попытается пригладить их рукой, чем сделает только немного лучше. Младшему бы тоже одеться или уже пойти в душ, но все, что он может — сидя обнаженным всего-навсего скользить взглядом по чужой фигуре.

Хочется, чтобы тот не уходил, а остался. Потому что рядом с Тэхеном проще всего не притворяться, дышится легче, когда тот по одному лишь взгляду может понять, что в голове у До. У него там темно, холодно. И только Ким знает, что там обитает одиночество.

Они ничего друг другу не обещали. Они и не общались толком. Их связывал лишь секс — их общая тайна.

Хансэ хотел бы урвать немного больше.

Дверь за Тэхёном закрывается с отрезвительным стуком.

И окутывает холодом.

***

Осенним холодом веет и на пропитанной темнотой улице. Чимин стоит неподалёку от запасного выхода и даже не оборачивается, когда слышит скрип двери. Тэхён на ходу поправляя волосы, смотрит на ровную спину друга, скрытую за черной водолазкой, одна его ладонь покоится в кармане чёрных брюк, а другая весит вдоль тела с тлеющей в пальцах сигаретой.

— Настолько паршиво? — задаёт вопрос Ким, останавливаясь по левую сторону от Пака, тут же вытаскивает собственные сигареты, прикуривая. Пак вместо ответа медленно затягивается, отправляя свой прямой взгляд вверх, к звёздам, которые не видны из-за туч. Наверное, прольётся дождь. — Не молчи.

— Мы с Юнги проверили почти всех, но ничего, — спокойствие Чимина поразительно, он выглядит как человек, который все держит под контролем, Тэхёну же кажется, что тот еле сдерживает агрессию внутри себя. — Что-то идёт не по плану, и я впервые не знаю, как это исправить.

Шелест листвы от поднимающегося ветра звучит предупреждающе, только на него никто не обращает внимания. Оба закапываются глубоко в мысли, в попытках отыскать в недрах памяти нужный ответ. Холод пробирается под одежду, и если Тэхён на секунду вздрагивает, то Чимин есть лёд.

— Мы найдём девчонку либо она найдёт нас сама, это по-другому не работает, — почти шепчет Ким.

— Это уже работает по-другому, Тэхён. Если бы она была здесь, я бы это сразу понял, но я не чувствую её присутствия. Девчонки будто бы не существует.

— Это невозможно, — отрицательно качает головой парень.

— Невозможно, — тихо повторяет Чимин, когда приседает, чтобы выбросить окурок в принесенную с собой полупустую бутылку какого-то запредельно дорогого шотландского виски, что пришлось не по вкусу. Тэхён отправляет свой туда же, хмурясь при виде задумавшегося Пака, продолжающего сидеть на корточках с опущенными на колени руками.

— Еще есть время.

Чимин отрешенно кивает головой. Он знает, что конца света не случится, если личность девчонки останется загадкой. Ничего не случится. Но спокойствия это не прибавляет. Пак Чимин стратег, ему необходимо знать все, чтобы всегда быть на шаг впереди.

У Тэхёна голова тоже забита мыслями. Семейный ужин через неделю, где мать и отец снова будут говорить о работе. Очередная светская вечеринка днём позже, где соберётся все высшее общество. Где-то там же Хансэ пропадёт на неделю, смотается в США, оставив Тэхёна без секса. Впереди слишком много того, чего Киму не хочется.

Он цепляется взглядом за бутылку с плавающими в ней окурками, и отмирает через минуту, резко садясь рядом с Чимином и хватая его за плечо. Тот поднимает на Тэхёна непонимающий взгляд.

— Шкатулка, Чимин.

Облака дыма витают над их головами, и Ким не понимает, как эта мысль не проскочила в сознании кого-либо из них раньше.

— Шкатулка? — Чимин пытается уловить мысль.

— Деревяная шкатулка, которую отдал тебе отец. Мы забыли про неё, — огонь в глазах Кима ставит все на места. — Ты же взял её с собой?

— Да, она у меня, — Пак на пару секунд отключается от реальности, пытаясь понять, что будоражит друга, и, когда до него доходит, его глаза будто бы темнеют на пару оттенков.

— Это выход, — кивает головой Тэхён, а после обнажает ровные белые зубы в довольной улыбке, больше похожей на оскал.

— Почему я сам не вспомнил о ней? Если это сработает, то мы найдём девчонку, — волна облегчения накатывает на парня, и Чимин ухмыляется, как только настроение поднимается от того, что ответ совсем рядом. Ким повторяют ухмылку, помогая парню встать.

— Я непризнанный гений, что поделать.

Они на шаг ближе к разгадке. Может быть.

***

Haux — Homegrown

Всё озарено мягко-жёлтым светом, будто бы тёплое солнце пропустило свои закатные лучи сквозь прозрачные занавески, недавно постиранные матерью. Приятный запах корицы немного щекочет нос: родители снова пекут пирог, и Чонгуку хочется остаться в этом моменте подольше. Через пару минут солнце уйдёт за горизонт и оставит город остывать. Но пока у него есть немного этого времени. Его бежевое худи как обычно пропитано домашним уютом, где звонкий смех отца, матери и его собственная улыбка до ушей.

Легкими шагами он ступает к кухне, выглядывая из-за угла, чтобы проследить за дурачащимися родителями. С телефона отца, оставленном на обеденном деревянном столе, укрытым аккуратной белой скатертью, льётся старая и весёлая мелодия, которая, наверняка, несёт в себе намного больше воспоминаний для этих двоих. Высокий темноволосый мужчина кружит задорно смеющуюся женщину, отчего подол её платья цвета созревших лимонов мягко порхает. И Чонгуку так тепло, как будто то самое солнышко за окном, светит только для него, хочет его согреть, защитить от холода.

— Сходите уже на свидание, — его голос отвлекает родителей, которые, словно бы пойманные за чем-то подростки, вмиг останавливаются, ощущая легкий румянец на щеках. Чонгук смеётся над родителями, а мелодия на телефоне сменяется следующей. — Эй, вы что, стесняетесь?

Мать отрицательно качает головой, озаряя помещение тёплой улыбкой, которую дарит сыну.

— Пирог скоро будет готов. Какой чай тебе заварить, дорогой?

— Мятный.

— Мятный.

Чонгук вскидывает бровь, когда их с отцом голоса звучат в унисон. Чон старший потерянно хлопает глазами, а после по-доброму усмехается и даёт пять сыну. Женщина хихикает, отчего ее глаз почти не видно. В этом доме всегда так. Здесь только свет. Здесь только теплота.

Они сидят за круглым столом, в их чашках ароматный мятный чай, с плавающими лепестками мелисы и дольками лимона, а на тарелках ещё горячий бисквитный пирог с корицей и вареньем. Звонкий голос мамы отвлекает от мыслей о домашней работе, шутки отца заставляют смеяться, и Чонгук так влюблён в это ощущение. Чай обжигает губы, и мама забавно ругается, умоляя быть осторожным.

Чонгук обещает, что будет.

Он наблюдает с улыбкой за тем, как глаза родителей искрятся от любви и нежности, и в этот момент эта нежность и счастье погасают в его собственных. Солнце ушло за горизонт, оставив после себя прохладу и потускневшие краски. Но здесь все светится мягко-желтым.

Улыбка медленно сползает с лица Чонгука. Чужой смех бьет по ушам. А взгляд цепляется за женское платье цвета лимонов.

Его мама никогда не носила подобных.

— Хочешь ещё кусочек? — спрашивает отец, и парень немного тормозит с ответом, поднимая на него стеклянно-карие.

Осознание того, что все это ненастоящее, накрывает лавиной печали и тоски. Они — марионетки его травмированного сознания, этого тепла давно нет, небольшого дома, наполненного уютом и семейным счастьем, тоже. И сердце разрывается от боли. Хочется остаться, продолжить наблюдать за смехом родных, хочется остаться частью этой иллюзии, где обычная жизнь ценится намного больше, чем деньги. Где никаких кожаных ботинок деда и его влияния. Где нет места притворству. Только настоящая жизнь. Жизнь, что принадлежит Чонгуку.

— Конечно, — тихо выдыхает он, а его маленькая грустная улыбка остаётся незамеченной родными.

Если это сон, он не хочет просыпаться.

***

Сокджин скользит своим взглядом по парню, что лежит на кровати, после возвращаясь к осмотру комнаты, в которой он очутился. Мало чем отличается от их комнаты с Намджуном, только здесь больше раскиданного хлама по разным углам. По шуму, что доносится со стороны ванной комнаты, можно понять, что Хосок занят поиском медикаментов для друга, но Ким уверен, что там он не найдёт ничего необходимого.

Взгляд идёт дальше, проходится от шкафа до кровати Хосока, на которой парень совсем недавно спал, а останавливается на захламлённом столе, пытаясь откопать что-то стоящее, и среди скучных учебников выделяется лишь одна вещь, что лежит на краю.

Лишний раз проверив, спит ли Чонгук, Сокджин тянет свою руку к ежедневнику, обложка которого исписана словами на иностранном, похожим на французский, языке. Парень бесшумно его открывает, наталкиваясь на пожелтевшие от времени страницы, на которых красуется аккуратный чужой почерк, смазанный кое-где чёрными чернилами. Бесконечные заметки на языке, которого Сокджин не знает, бесконечные даты, двадцатилетней давности, вверху страниц. Не похоже на то, чтобы эта вещь принадлежала Чонгуку напрямую. Кончиком пальца парень проводит по выведенным словам, словно это может помочь их прочитать, но с усталым вздохом останавливает себя, ясно понимая, что это ему не под силу. Тогда он поудобнее берет ежедневник в левую руку и одним движением большого пальца правой руки отпускает страницы одну за одной, бегло просматривая содержимое всего ежедневника, но его встречает разочарование: лишь ровный текст от начала и до самого конца. Сокджин закрывает его, собираясь отложить на стол, как интуиция говорит ему этого не делать.

Джин хмурится, открывая ежедневник снова, но на этот раз с конца, где находится сделанный из картона конверт, который аккуратно вклеили на последней странице. Ким мельком проверяет Чонгука, пока длинные пальцы медленно вытаскивают содержимое. Любопытство берет вверх. Аккуратно сложенные старые и потрепанные фотографии заставляют парня заинтересованно вскинуть бровью, когда он вглядывается в несколько десятков незнакомых лиц, смотрящих на него из снимка. Напоминает школьную общую съемку, но люди на фотографии немного старше, а в их глазах плещется серьёзность, нехарактерная для школьников.

Студенты. Такие же, каким сейчас является сам Джин. Нацеленные на блестящее будущее, знающие, что пол под их ногами всегда будет устелен красной ковровой дорожкой, а небо над головой никогда не затянется мрачными тучами. Сокджин им практически верит, когда вдруг знакомое лицо мелькает в толпе, будоража своим внезапным появлением кровь, заставляя несколько раз зажмуриться, чтобы убедиться, что зрение не подводит, а сам Джин не спит.

— Положи на место, — тихий, едва хриплый, но уверенный голос Чонгука, выводит из раздумий, в которых Ким потонул. Он на секунду теряется, плавно захлопывая чужой ежедневник, и кладёт вещь на стол под пристальным взглядом проснувшегося парня.

Чонгук хмурится, медленно моргая, будто бы привыкая к свету после долгого нахождения в темноте, его зрачки обводят потолок взглядом. Все тело ломит от слабости, а внутри все горит синим пламенем, когда он убеждается в том, что картинки счастливой жизни были лишь сном.

Одеяло слишком давит, поэтому Чон раскрывается, как в поле зрения появляется Хосок, сжимающий в руках смоченный в воде бинт — единственное, что ему удалось найти в аптечке.

— Надо звонить идиоту Чхве, чтобы тащил нормальную аптечку и гребанную медсестру прямо сюда, — жалобы Хосока, как он думает, обращены в пустоту, но стоит ему наткнуться на Сокджина, челюсть сжимается на автомате, что вызывает насмешку у старшего. Ким складывает свои руки на груди, слабо кивая в сторону кровати, где Чонгук все ещё находится в прострации. — Эй, ты очнулся? Порядок?

Чон старший оказывается у кровати в считанные секунды, отчего Сокджину приходится отступить назад и продолжить наблюдать оттуда, внимательно вглядываясь в бледное лицо Чона, принимающего сидящее положение с помощью друга.

— Нормально, — отвечает Чонгук Хосоку. Голова на самом деле раскалывается, все внутри жжется, как будто Чонгук все ещё там, под водой, а нос вместо аромата корицы щекочет запах мужского парфюма. — Почему ты здесь?

Ким не сразу понимает, что обращаются к нему, его мысли забиты совсем другим. Оба парня выжидающе и раздражительно смотрят на него. Хосоку лично хочется без церемоний выкинуть его за дверь.

— Что?

— Спрашиваю, что ты здесь делаешь, — строго говорит Чонгук, пытаясь считать эмоции Сокджина.

— Я тебя сюда принёс, мог бы выразить свою признательность, — отвечает тот, не моргая.

— Принёс? — переспрашивает младший, криво улыбаясь. — Откуда?

— А ты не помнишь, как упал на лестнице? — ответно атакует Сокджин, тон его голоса не меняется.

Ложь. Чонгук терпеть не может, когда его пытаются выставить идиотом.

— Где Пак?

— А? — хмурится Сокджин.

— Где он? — стоит на своём Чонгук, ощущая, как несмотря на слабость, внутри него начинает бурлить злость. Он тихо отбивается от Хосока, дергая рукой, и вдруг шипит от жгучей боли в районе предплечья.

Чон старший непонимающе следит за взглядом Чонгука, который направлен на руку, и невольно замечает, как неизвестные эмоции вспыхивают у того в карих, расползаясь через мгновение пустотой в зрачках.

— Убирайся, — выдыхает Чонгук, когда Джин ему не отвечает. И, сказать честно, Сокджину не нравится чужой тон. Чонгук у него никакой симпатии совершенно не вызывает, лишь больше отталкивает своей дикостью, которой он пропитан с головы до пят. А это злит.

— Спишу твою грубость на травму головы, которую ты получил при падении, — Сокджину много чего хочется сказать, но вместо этого он недовольно закатывает глаза и медленно бредёт к двери, скрываясь за ней уже через пару секунд.

Чон подрывается с кровати до того, как Хосок успевает понять, что происходит.

Он собирается найти его и разузнать, какого черта произошло на чёртовом заднем дворе.

— Ты куда собрался? — Хосок вырывает из рук младшего худи, обеспокоено заглядывая в чужое лицо, где сквозит столько эмоций, что становится дурно.

— Кто меня принёс сюда? — раздраженно выдыхает Чонгук, когда из-за слабости и ноющего плеча не может забрать вещь из рук соседа.

Все идём кругом. Комната плывет, все внутри бушует от злости, тоски и ненависти. Эти эмоции так сильно путаются меж собой, что сливаются, превращаясь в одно большое нечто.

— Меня принёс Пак? Это был он?

Хосоку на мгновение становится не по себе от чужого взгляда, но, а Чонгук, понимая то, каким он сумасшедшим, должно быть выглядит, смягчается, через силу подавляя этот внутренний пожар.

Он оступается, на мгновение будто отключаясь от внешнего мира, его состояние ещё слишком слабое для резких подъёмов с кровати и любых проявлений агрессии, а его мышцы во всем теле начинают ныть, как будто он бежал марафон совершенно без подготовки.

Он на самом деле бежал.

Хосоку все это страшно не нравится. Ни состояние Чонгука, ни Ким Сокджин, побывавший в этой комнате. Ему бы сейчас на вечеринку, которую устраивает один хороший знакомый в эти выходные где-то на острове Чеджу, чтобы можно было оторваться, хорошенько закинуться парочкой коктейлей и, возможно, сподвигнуть огромную компанию, состоявшую вдоль и поперёк из золотой молодёжи, испытать удачу в казино. В казино, где самому Чон Хосоку нету равных. Это в его крови.

Вместо этого он вынужден торчать на окраине города, в богом забытом месте, и терпеть присутствие бывших одноклассников, потому что все они должны всегда находиться в окружении себе подобных.

Хосок быстро к людям привязываться не привык, он чаще сам по себе, даже если окружён толпами других людей. Для него в порядке вещей найти приятеля на один вечер для какой-нибудь тусовки, просто чтобы эти самые толпы не поняли простую истину: Чон Хосок на деле презирает их всех. Его не волнует никто из тех, кто зовётся его другом. Он спокойно оставит того катастрофически пьяного приятеля на тусовке, не заботясь о том, чтобы вызвать тому такси до дома и не дать растратить большую сумму на напитки или дикое развлечение в виде заказанных стриптизерш. У Чон Хосока нет друзей. Они ему не нужны.

Но Чонгук единственный в этом замке не раздражает своим присутствием. Потому что идёт против правил, придуманных серьёзными и богатыми стариками.

И, на удивление, Хосоку не нравится видеть бледное лицо Чона и его огромные синяки под глазами. Потому что Чонгук ассоциируется с внутренней силой, и даже если Хосок ни разу не слышал о том, какими акциями владеет дед Чонгука, какая у него машина, там, за широкими воротами, какая площадь у его дома и сколько домработниц в нем работает, старший знает, что Чонгук отличается от всех, кто встречается в этих коридорах.

Парень оседает на кровать, а Хосок изучает его лицо, хмуря при этом свой лоб, когда видит тень встревоженности в чужих глазах.

— Ты в порядке? — голос Хосока возвращает Чонгука обратно, в комнату, где сухо и светло. Он не отвечает сразу, пытается набраться уверенности, чтобы тот точно поверил.

— Да, нормально. Кружится голова, не нужно было резко вставать, — тон его голоса заставляет Хосока поверить.

— Лучше оставайся в кровати, — не унимается старший, кивком головы указывая на то, как пальцы Чонгука закрывают область кожи на предплечье. — Почему держишься за плечо? Болит?

— Наверное ударился, — не правда, потому что болит на месте, где ветка оголившегося дерева раздирала кожу. Чон, по крайней мере, именно это запомнил. Но под пальцами лишь ровная кожа без каких-либо изъянов, никаких царапин, ран. И этому нет объяснения.

Хосок мычит в ответ, поднимаясь с корточек, чтобы дать соседу больше пространства.

— Хосок, — зовёт его Чонгук. — Меня же принёс Пак? Я знаю, что это был он.

Старший напряжённо смотрит в ответ, не понимая, откуда в голосе того такая надежда и откуда идут её истоки.

— Я не знаю, сюда пришёл лишь Сокджин, — пока он молчит, Чонгук устало вздыхает. — Ложись лучше спать, завтра занятия.

Хосок не ждёт никаких слов, ему хватает лишь лёгкого кивка головы. Тогда он сам, наконец, доходит до своей кровати.

Чонгуку хочется кричать, но его все равно никто не услышит. Внутри столько всего непонятного, на секунду кажется, что он сошёл с ума, а все это плод его фантазии.

Но если бы это было так, запах Шанель ушёл бы так же быстро, как призрачная корица.

***

City and Colour — Hope for Now

Его свитер мятый, будто его только что достали из чемодана, но это правда не имеет никакого значения, когда все, о чем он может думать, это прошлый вечер.

Если разложить по полочкам, получится не очень. Потому что уже утром все то, что он видел вечером, кажется полной ерундой и игрой сознания. Тени? Преследующие его? Может сразу вызвать санитаров?

И Чонгуку хочется посмеяться, только в носу все ещё щекочущий аромат Шанель, который в этом месте носит лишь один человек.

Потому что Чонгук не мог не запомнить его, когда Чимин буквально прижимал его к себе, чтобы не попасться охране, пропитывая собой чужие вещи. Чонгук слишком чувствителен к запахам, а ко всем запахам Шанель — особенно.

А виной этому любимый дедушка, который неизменно каждое Рождество к очередному подарку дарит новый аромат от бренда, зная, что Чон никогда ими не пользуется. Потому что возненавидел Шанель ещё в детстве. Сначала это были костюмы. Их Чонгук получал на дни рождения с тех пор, как ему исполнилось пять лет. Первое время мама парня с грустью в глазах принимала их, каждый раз просила больше так не делать. Этому было много причин: пятилетнему Чонгуку было неинтересно носить брендовые костюмы, чтобы выделиться среди сверстников. Чонгуку было интереснее получать журналы с наклейками от родителей или билет в парк развлечений. Почему дед был так одержим этим брендом, Чонгук так и не понял. Потому что мужчина почти никогда не носил ничего от Шанель.

И чем старше становился Чонгук, тем яснее для него был образ Сынвона. Его дед не интересовался внуком. Нет, ему было все равно, как Чонгук справляется в школе, нравится ли ему что-нибудь из предметов, а также не понимал, почему ребёнок был так одержим музыкой. Однако зачем-то он долго спорил с собственной дочерью, пытаясь хотя бы три раза в году напомнить мальчику о том, что у него есть дедушка. Богатый до беспамятства. Который может позволить купить тому все, что только Чонгук пожелает. И за это так рьяно Сынвона ненавидела собственная дочь. Поэтому она никогда не встречала его улыбкой. Будто бы знала, что за щедрыми подарками отца скрываются далеко не добрые намерения.

Правда Чонгука в том, что он учился в обычной школе. И он близко не был знаком ни с одним ребёнком, чья семья пила шампанское на завтрак, а в качестве перекуса ела икру.

Вот, почему ему не страшно. Вот, почему его ничего здесь не волнует. Вот, почему Пак Чимин и все ему подобные, — это пустой звук для него.

Он лишился всего после смерти родителей. И то, что он приобрёл взамен безлимитную карточку, деньги с которой списывает довольно редко, и огромный дом, полный прислуги, — ничего не значит.

Наследники всевозможных компаний знают друг друга с пелёнок. Они вместе растут. Ходят в ту же школу, а потом в университет.

Единственный, кого знал Чонгук ещё до появления здесь, это Ча Ыну. И, если бы Пак Чимин захотел узнать, кто такой, черт возьми, этот Чон Чонгук, ему следовало бы копать именно в этом направлении.

Чонгук замечает Чимина сразу, как только тот выглядывает из-за угла, направляясь со своей свитой в обеденный зал, где снова все замолкнут, как только они переступят порог, но у Чонгука сейчас другое мнение на этот счёт. Он оказывается лицом к лицу с Чимином, пытаясь через свой взгляд донести до того, как сильно парень его раздражает. Но в ответ как обычно лёд, скользящая по коже прохлада, а ещё эти ненавистные Шанель, которые не давали покоя ещё с вечера.

— Чего тебе? — ровным и скучающим тоном спрашивает Пак, выглядя и правда незаинтересованным.

— Надо поговорить, — кидает Чонгук, а затем оббегает взглядом оставшуюся четверку. — Наедине.

Чимин закатывает глаза, ему все ещё не нравится, что Чонгук думает, что вправе раздавать приказы, но не желая терпеть парня слишком долго, говорит друзьям, что они могут идти без него. Те ничего не спрашивают, без интереса уходят в сторону обеденного зала. Чонгук видит Юнги, кратко кивая тому, и получает такой же кивок в ответ, что не ускользает от внимания Тэхёна и Чимина.

Когда они остаются наедине в пустом коридоре, Чимин поднимает свой взгляд на Чонгука, изучая его лицо. Чон смотрит на Чимина, выдерживая тяжелый взгляд в который раз.

— У меня нет времени на твои гляделки, — слышится от Пака.

— Объясни мне.

— Объяснить что?

Чонгук отводит взгляд лишь на секунду и возвращает его обратно в тёмные и карие.

— Не знаю? Розыгрыш? Твою месть? Что это было вообще?

Ничего на лице Пака не меняется. Его глаза остаются холодными и равнодушными. И Чонгука никогда не перестанет обжигать морозом, скользящим по коже.

— Понятия не имею, о чем ты говоришь, — Чимин хмыкает и пытается обойти брюнета, только тот хватается за его запястье, сжимая сильнее, чем должен был. Пак замирает, оказываясь плечом к плечу к Чону. И второму все равно, как громко кричит ненависть внутри парня.

— Ты вытащил меня из озера, — переходит на шёпот Чонгук. — Джин говорит, что нашёл меня на лестнице, но это бред, и мы оба знаем это. Я знаю, что это был ты.

— Может ты ударился головой? — и это разжигает злость внутри Чонгука, что внутри разгорается синим пламенем.

— Не играй со мной в эти игры, — шипит Чон.

— Дай пройти, — в ответ говорит Пак. И то мгновение, когда их глаза снова пересекаются, запечатывается в памяти, потому что никто и никогда не смотрел на Чимина так. Так, с леденящей пустотой. Как Чимин смотрит на окружающих.

Чонгук не замечает, как эмоции на собственном лице сменяются слишком стремительно. Как от злости и пламени он доходит до льда, а когда за спиной Пака мелькает чёрная тень, чей-то силуэт, лёд превращается в страх, который внешне почти никак не передаётся на его лице, а отпечатывается лишь потерянным взглядом за спину Чимина.

Мозг Чонгука медленно отключается, хватка слабеет, а ноги становятся ватными. Пак порывается уйти, но тело Чонгука сразу летит в его сторону, и если бы взгляд Чона был сфокусированным, он бы точно заметил, как в глазах Чимина мелькает та же самая потерянность. Всего на секунду. А после парень одним движением руки обхватывает талию Чонгука, удерживая на месте и помогая ему сесть, оперевшись на стену. И тот продолжает смотреть сквозь Чимина, туда, где тень скачет по стене. Пак буквально слышит, как дыхание Чонгука ускоряется, будто у того приступ астмы или паническая атака.

— Эй, какого черта? — нахмуривает он брови, глядя в потерянное лицо, и глаза Чонгука начинают бегать по коридору и Чимину, и последний, будто бы понимая, что происходит, резко оборачивается влево, ко входу в обеденный зал, где стоит ухмыляющийся Тэхён, и его ухмылка растворяется в притворно надутых от обиды губах, когда Чимин одним взглядом говорит тому, перестать делать то, что он делает.

— Принеси воды, — командует он Тэхёну, что все ещё стоит у дверей. Друг недовольно закатывает глаза, но проходит сквозь двери для того, чтобы выполнить просьбу.

Паника в глазах напротив заставляет раздраженно выдохнуть и стянуть кольцо с массивным камнем со среднего пальца, чтобы надеть его на чужой. Дыхание Чонгука медленно выравнивается, что позволяет Чимину выдохнуть, но в то же время миллион раз сматериться в своей голове из-за того, как гребанный Чон Чонгук достал его. Помогать людям не входит в дела Чимина.

Тэхён молча протягивает бутылку воды, которую Пак тут же открывает и прислоняет горлышком бутылки к чужим губам, другой рукой поддерживая парня за затылок. Чонгуку удаётся сделать несколько глотков.

— Ты совсем спятил? — шипит Чимин на Тэхёна, и по одному шёпоту Ким понимает, насколько тот зол.

— Чего ты взъелся на меня? — Ким без понятия, откуда такая реакция, если все это начал сам Чимин. Если он сделал это первым. — Было весело!

— Весело? Ты правда думаешь, что было весело? Поговорим потом, иди к остальным, — Чимин вручает обратно ему бутылку с водой, и подхватывает Чонгука двумя руками под талию. Его тихое дыхание обжигает ухо, когда Пак наклоняется, чтобы поднять Чонгука.

Чонгук снова утопает в Шанель, когда брюнет закидывает руку Чона себе на плечо, а второй рукой поддерживает талию. Чимин ведет его по коридорам, и тогда Чонгук постепенно приходит в себя, ощущая давящее грудь чувство, его душит эта близость и чужие прикосновения.

Ему некомфортно.

— Я сам, — резким движением он спихивает руки парня со своего тела, оборачиваясь на застывшего Пака. В конце коридора слышатся чужие голоса, которые стихают тут же, когда их обладатели замечают Чимина. Два парня и девушка быстро проходят мимо, пытаясь сбежать подальше от этого места.

— Как пожелаешь, — вполголоса отвечает Чимин, но Чонгук все равно его слышит и точно уверен, что Пак именно тот, кто может дать ему объяснение происходящего. — Кажется, у тебя проблемы со здоровьем.

Да. Гребанная бессонница, дикая усталость и полное отсутствие понимания того, что происходит с ним в последние дни. Чон медленно поднимает свою ладонь, надеясь, что чужое кольцо еще там, что этот странный жест не был выдумкой, но там пусто. Кольцо снова украшает средний палец Пака. Теперь Чонгук будет думать ночами еще и об этих фокусах.

— Чего ты добиваешься? — выдыхает Чонгук.

— Я в который раз не понимаю, что за чушь ты несешь.

Чонгук долго смотрит в глаза Пака, пытается счесть в них хоть что-нибудь, но попытка оказывается неудачной снова.

А есть ли у самого Пака какие-то ответы?

Да и черт с ним, думает Чон.

— Не понимаешь? Отлично. Тогда просто держись от меня подальше.

— Ты сам путаешься под ногами, а я ведь тебя предупреждал, — скучающе выдыхает старший.

— Я тоже предупреждаю тебя, Пак. Я умею играть в игры, и обыграть тебя в твоей мне не составит труда.

Смешок вырывается сквозь пухлые губы.

— Я не веду игр, Чон. Мне это не очень интересно. А твои попытки выделиться среди остальных просто напросто смешные, — Чимин презрительно смотрит на Чонгука перед тем, как разворачивается, чтобы уйти.

И мысль, что крутится в голове с ночи, снова возвращается.

Чимин вытащил его из озера или он его туда изначально загнал?