Принцип становления

Я вновь, как и обычно, сделала водостойкий макияж, больше походивший на грим. И при выходе на улицу вдруг услышала голос Димы:

- Ты готова идти?

- Наверное. – ответила я.

Обычно, в последний год, во время одиннадцатого класса, сколько мы и не учились вместе, именно такие у нас с Димой были разговоры. Тот день не был исключением, и я уже привыкла к тому, что каждый день, кроме редких случаев, мы шли в школу молча, каждый думая о своих целях, планах, задумках на начавшийся день.

И вот – вновь школа. Мы разминулись ещё на первом этаже, так как Дима должен был сходить в кабинет директора, который находился с левой стороны от входа в школу.

Я же пошла на третий этаж, где находился нужный класс, в котором оставалось мне отмучиться лишь несколько дней. Там меня встретили взгляды одноклассников, которые весело помахали мне рукой, приветствуя.

Сима и Люся о чём-то разговаривали, а четыре подружки-сплетницы: Ная, Молли, Даша и Соня шушукались на последней парте, окидывая взглядом классную комнату. Сима и Люся, чья парта находилась впереди моей, вдруг перестали болтать, Сима, отвернувшись, стала сидеть в телефоне – к тому же, ещё и в наушниках, ничего и никого не слыша.

Вздохнув и инстинктивно поёжившись от внезапно наступившего холода в классе, я прошла к одному из шкафчиков в конце класса, в который постоянно складывала свою одежду, положила туда куртку. Я попыталась улыбнуться, надеясь, что ещё один день в попытках подружиться с одноклассниками не пройдёт напрасно.

Подняв с пола упавший рюкзак, неторопливо пошла к парте, а минутою позже уже сидела за ней и доставала нужные вещи для теста по физике.

- Авельева? – раздался голос Симы.

- Несса? – Люся тоже взглянула на меня.

Сима не снимала наушников и не отводила взгляда от телефона, очевидно, думая, что я ей не отвечу.

- Привет, Сима. Чего-то хотела?

- Да, мы обе хотели бы, чтоб ты улыбнулась. – сказала Люся и повернулась ко мне.

Почему-то от взгляда Люси стало как-то по-своему тепло. Было ощущение, что она не хочет навредить мне, причинить зла. Однако, понимая, что одноклассникам не стоит доверять, лишь отрезала:

- Нет.

Не придумав, что ответить ещё, села за парту и уставилась в никуда. Кажется, хотела посмотреть на доску, которая была исписана какими-то формулами, однако перед глазами всё расплывалось. Попыталась сощуриться: ничего не поменялось, однако, сквозь желание рассмотреть школьную доску, прорвался голос Люси:

- Ну, улыбнись, пожалуйста!

Такой же добрый и задорный. Странно, но той злости, неприязни и навязчивого плохого предчувствия в этот раз уже не было. И я улыбнулась. Весело, наивно. Думая, что эти девушки действительно добры ко мне.

И я не ошиблась: они улыбнулись вместе со мной, однако обе замолчали и, казалось, говорить больше не хотели, как и я. Сима и Люси отвернулись от меня и продолжили заниматься своими делами. Поняв, что разговор не вяжется, я со спокойной душой надела наушники и включила музыку.

Урок должен был начаться уже очень скоро. Коротала время перед контрольной, пытаясь не волноваться, однако, все попытки были тщетными и жалкими. Колотящееся сердце и тяжёлое дыхание выдавали моё неспокойное состояние, которое я уже даже не пыталась скрыть. Обычно не волновалась, но в один из дней всё пошло не так. «Я сдам, и всё будет хорошо» - успокаивала себя я, считая уже не минуты, секунды до звонка и начала урока физики, с контрольными по которой не очень-то и дружила.

Звонок. Я машинально убрала в рюкзак наушники и встала рядом с партой, после чего остальная группа людей, находящихся со мной в одном классе, повторила за мной. В класс вошла учительница, все сели, а я достала пенал с заранее подготовленными там шпаргалками. Обычно я в них даже не смотрела, но для уверенности подсказка на каждую тему всегда была припрятана где-то в пенале.

- Надеюсь, сегодня без приключений. – сказала учительница физики. – Понимаете, о чём я? Люсь, ты сегодня, надеюсь, без шпаргалок. И вы, сплетницы. Увижу подсказку хотя бы по одной теме, или же – поворот к соседке – поставлю в журнал жирную двойку, чтобы родители видели, каких же детей они вырастили.

Весь класс залился хохотом. Я сама прикрылась учебником, дабы не показывать то, что мне смешно. Ведь такие, якобы «пугающие» фразы учителей у большинства ребят вызывали лишь улыбку, но никак не бешеный страх. Я была не исключением.

Всем раздали контрольные работы. Все уже давно угомонились, а сама учительница сидела за своей партой и читала какой- то журнал. Увидев на крае стола листок с самостоятельной работой, я убрала шпаргалки подальше в пенал, чтобы они каким-то немыслимым чудом не попали на глаза учителя физики, мигом отвлеклась от наблюдения за поведением учительницы. Гораздо больше меня интересовало то, правильно ли я готовилась к контрольной, или же нет. Но все темы были понятны, и, взяв вспотевшими руками ручку, я начала писать формулы, которые требовали задания в контрольной работе.

***

Мария говорила, что Саша выздоровела, однако радость внутри заглушала ещё одна мысль: нужно спросить, освободили ли мою маму. И, если да, то куда она переехала после освобождения.

Мы стояли возле приоткрытой двери, в щели которой торчало лицо Марии Анатольевны. Едва я спросила у неё про то, куда переехала моя мама, сразу же услышала оскорбления. Её Мария называла и тварью, и ужасной матерью, хоть я сама не очень её любила, оскорблений матери я всё равно стерпеть не могла. А ещё я чувствовала, как Люда дрожит от страха Марии Анатольевны, именно это побудило во мне какое-то странное бесстрашие, которым я не обладала никогда ранее. Наверняка, если бы не адреналин, бушующий в моей крови в тот момент, ударяющий в голову с такой страшной силой, я бы не сказала того, что произнесла в тот момент:

- Нет, мы всё равно поедем к ней! Не смей оскорблять мою мать!

От взгляда Марии Анатольевны стало как-то не по себе. Мурашками покрылось всё моё тело. Казалось, в тот момент она готова была разорвать меня на части, и эти мысли заставили меня устремить взгляд в пол и поджать губы. Хотелось сбежать и умыться холодной водой, чтобы отрезветь от этого неприятного, давящего на мозг, взгляда.

- Раз ты уже решила. – Мария замялась. – Я скажу тебе всё, что знаю. Вроде бы она переехала на улицу Светлую, дом двадцатый.

Кивнув Марии Анатольевне, я резким движением подняла рюкзак с пола. Люду схватила за руку, и она, быстро надев на себя тонкую куртку, побежала со мной.

Бежали мы так долго. Мои руки дрожали от страха. Несмотря даже на то, что был февраль, температура была гораздо ниже нуля, но почему-то я не чувствовала, что замерзаю. Люда же орала на меня, называла неблагодарной и многими другими, не особенно приятными словами в мой адрес.

- Куда мы едем? – единственное, что внятно вопросила Люда.

- К моей матери. Я сейчас вызову такси. – произнесла я, судорожно набирая нужный номер.

***

Когда такси подъехало к месту, где стояли мы с Людой, я первая села в машину, а затем дождалась неторопливую подругу. Таксист ненадолго вышел из машины и, вернувшись и сев за руль, застал нас обеих на задних сидениях автомобиля, удобно устроившихся на них.

Желание встретиться с родным человеком, поговорить обо всём и простить друг друга с неистовой силой било в голову. Я нервно хихикнула и, посмотрев в зеркало, расположенное рядом с водителем, увидела, что щёки мои разгорелись, а глаза лихорадочно заблестели. Я даже подалась вперёд, наивно думая, что этим движением смогу сдвинуть машину с места.

Таксист вставил ключ и нажал на стартер.

- Наконец-то в путь! – радостно произнесла я, после чего машина тронулась.

Новая квартира располагалась недалеко от центра города. Панельный дом старого типа. Впрочем, я не думала ни о чём, кроме встречи с матерью. Мои руки дрожали, сердце клокотало в груди, слёзы жгли глаза, и мне казалось, что я не переживу больше разлуки. Не смогу. Мне было так хорошо, как никогда. Я простила мать уже давно, и готова была простить ещё миллион раз, ведь я любила её.

Пока мы ехали на такси, я крепко сжимала в руках листок с номером квартиры, который дала мне Мария Анатольевна на случай, если забуду его. Квартира номер пятьдесят пять.

Что поняла я, когда вошла в подъезд, так это то, что лифта в доме не было, да и неудивительно – наверное, мама и не думала ни о чём лучшем. Но это не слишком волновало меня, гораздо больше я беспокоилась за то, как у нас с мамой сложатся дальнейшие отношения, это, естественно, сказалось на моём внешнем виде: колени мои дрожали, я пыталась успокоиться, но ничего не получалось. Мысли путались, ударяли в голову, как тысяча мелких мошек, бьющихся в агонии, все они были тревожные, пугающие. Мною овладели страх и паника, да, я хотела бы бежать, но как заворожённая, шла по лестнице к нужной квартире.

Вскоре я и Люда поднялись на пятый этаж, где и располагалась квартира моей матери. Поднявшись на пятый этаж, я не увидела номера пятьдесят пятой квартиры. На том месте, где она должна была быть, краска с написанным номером была почти стёрта – я смогла разглядеть лишь при близком рассмотрении.

"Какой ужас! Моя мама сходит с ума! Или в ином случае я не знаю, как ещё это всё понять!" – пронеслась мысль в моей голове, однако вскоре исчезла сама собой.

Я поняла, что времени для размышлений у меня нет, поэтому позвонила в звонок, висящий на стене возле квартиры матери, болтающийся, но зато чудом оставшийся висеть, в отличие от номера квартиры, на который я вновь посмотрела.

Мама не открывала дверь, как будто бы специально – и я вновь позвонила в звонок. Эта попытка оказалась удачной, ибо через секунду там, в квартирке, послышалось шебаршение, и дверь, скрипнув, открылась.

Когда я увидела хозяйку квартиры, я остолбенела от ужаса и непонятной тревоги: мама вся исхудала, под глазами у неё были огромные мешки под глазами, а последние, казалось, выцвели. Прежде карие глаза стали какими-то серыми. Так же она была невыносимо бледная, словно покойник. Зрачки мои расширились, но отступать было некуда. Цель у меня была одна – помириться и поговорить с матерью.

- Милая, доченька моя? – первой заговорила мама.

- Мам...

Я так долго ждала этой встречи. Так часто представляла себе, какой она будет, но сейчас почему-то всё это было не так, как в мыслях.

Мы пару минут молчали и просто смотрели друг на друга. Я не могла обнять маму, не могла даже прикоснуться, поэтому просто смотрела на неё. Смотрела и радовалась тому, что мы встретились. Наслаждалась каждой секундой, которую мы смотрели друг на друга. А потом я решила сказать самые главные слова, которые могла когда-либо сказать маме:

- Я люблю тебя, мам.

- Доченька моя, я тебя тоже очень люблю! Прости меня, пожалуйста. Прости за всё. Прости.

У меня уже были слезы на глазах, они невыносимо жгли глаза. Я едва контролировала себя. Тело было охвачено дрожью, дышать стало тяжело.

- Я смогу всё объяснить. Знаю, ты не захочешь меня слушать. Не захочешь даже со мной говорить. Ведь я столько плохого сделала тебе, милая. И мне так жаль, что всё так произошло.

Воцарилось молчание. Казалось, в этой тишине я слышала лишь стук своего сердца. Мама бросилась ко мне и крепко обняла меня и шептала то, что всё уже хорошо. Я почувствовала, как по телу пробежали мурашки. Это были одни из самых приятных минут в моей жизни. Казалось, даже время замерло, но эти ощущения быстро закончились, ибо осознание реальности ударило в голову. Отстранилась от матери, почувствовав себя как-то некомфортно. Я ощутила какой-то холод от этих объятий и, казалось, всё моё тело похолодело.

- Наверное, тебе всё ещё непонятно, что происходит. Пройдём в квартиру – я тебе всё покажу.

Я крепко сжала руку мамы, словно искала в матери какую-то немыслимую поддержку, которую не чувствовала прежде.

- Я так понимаю, мне уйти, да? – спросила Люда.

- Думаю, что да, девочка. Не считаю нужным разговаривать с дочерью в присутствии совершенно незнакомого человека. Ведь я тебя никогда даже не видела. Извини, но тебе придётся уйти.

Мама, серьёзная и прежде всегда сдержанная женщина, говорила взволнованно, и было очевидно, что достаточно малейшего повода, чтобы она заплакала или потеряла сознание прямо на лестничной клетке подъезда.

- Люда, прости, но...

Договаривать мне не пришлось, ибо Люда резко развернулась и быстрым шагом пошла, или даже побежала в сторону выхода из здания. И что-то, промелькнувшее в её взгляде, походке и напряжённых руках заставило меня пожалеть о том, что я тоже попросила уйти подругу, которая сделала для меня больше, чем я сама для себя.

- Извини, Рая, но если эта девочка всё ещё не знает о том, что ты совершила, то ей лучше и дальше об этом не знать.

- Я понимаю, мам. – потупив взгляд, произнесла я. – Но ведь она моя подруга. Наверное, ей неприятно.

- Думаю, она поймёт.

Ответ, казалось, доставил моей матери удовольствие – это я заметила по весёлому и радостному огоньку в её глазах. Признаться честно, я впервые видела её такой счастливой, довольной и как-то непривычно адекватной. Мама вдруг хихикнула, а потом, ещё чуть сильнее сжав моё запястье, серьёзно взглянула мне в глаза и сказала с лёгким кивком:

- Как же я скучала по тебе, девочка моя. Я никогда не пойму твоих переживаний, но одно я знаю точно: что-то в тебе поменялось. Что-то, что почему-то доставляет мне радость!

- Я стала сильнее. Думаю, преступление, которое я совершила, укрепило мой характер.

- Думаю, что это не так. Дай-ка подумать! Ты сбежала, да?

Этот вопрос почему-то заставил меня почувствовать себя уверенно и как-то до ужаса хорошо в обществе матери, так как у меня вдруг появилось ощущение, что она понимает меня лучше, чем кто-либо другой.

- Сбежала.

- И не думаешь, что тебя поймают?

- Я всё равно через двадцать один день сдамся полиции. А так – нет. Я же кардинально поменяла внешность. И документы.

- В твоей внешности я всё равно узнаю тебя, Рая. Как бы ты не пыталась измениться. Как бы ты не пыталась изменить свой характер, ты всё равно останешься такой же, какой была.

- Неправда. Я поменялась.

- Может быть, я слишком плохо тебя знаю. – мама вздохнула.

- Вот это больше похоже на правду.

Мама рассмеялась. Я тоже улыбнулась. Не знала, почему, но в те секунды в моей душе не было ни капли грусти или страха. Наоборот, я почувствовала, как меня волной, с головы до ног обволакивали радость и спокойствие. И именно в таком состоянии я произнесла, даже не надеясь на ответ мамы:

- Мам, ты хочешь мне что-то сказать, поэтому сказала Люде уйти?

- Да, Рая. И не одна новость ожидает тебя сегодня.

И вот – просторная мамина однокомнатная квартира.

Небольшая прихожая была уставлена какими-то статуэтками и фотографиями. В ней было большое окно, зашторенное оранжевыми портьерами. Они, кажется, были совсем новыми и придали комнате особый уют.

В углу у окна стоял маленький диван. Рядом с ним был журнальный столик, крышка которого была разрисована цветками, а напротив стоял сервант, в котором было очень много интересного: книги, журналы и какие-то сувениры. Около окна стоял письменный стол, на котором стояли лампы и лежали различные бумаги.

- Пройди на кухню, Раечка! Там и поговорим. – произнесла мама.

Вместе мы прошли на кухню, которую и кухней-то назвать было сложно – просто маленькая комнатушка с почерневшими от времени обоями. Вместо стола стояла какая-то деревяшка с четырьмя ножками, а вместо стульев – три самодельных табуретки, одна из которых еле выдерживала вазу с тремя цветами. Было даже страшно представить, что будет, если я сяду на неё чуть неосторожнее, чем это должно быть.

- Не волнуйся, меня она выдерживает, значит выдержит и тебя. – сказала мама.

И я, закрыв глаза, села на табуретку.

Тут я вспомнила о том, что Мария Анатольевна мне рассказала о том, что моя мама – тоже школьный стрелок, и решила поговорить с матерью. Сглотнув ком, подкативший к горлу, я молвила, вначале испугавшись своего хриплого голоса:

- Мам, скажи, пожалуйста, а, правда, что ты школьный стрелок?

На лице мамы появился неподдельный испуг. Она выронила полотенце из рук и попятилась назад.

- Кто тебе такое сказал? Рая!

Я молчала.

Мама тоже ничего больше не сказала.

Наступила тишина, звенящая и пронизывающая до дрожи. Когда в комнате воцарилось недолгое молчание, я, прежде сидящая на табуретке, подошла к матери и села рядом, на кресло. Мама ничего не говорила, лишь схватила голову руками и безумным взглядом с широко открытыми глазами смотрела куда-то в пол. Только сейчас я смогла заметить, что на её щеке блестит одинокая слеза, но мать вскоре отвернулась от меня, наверное, надеясь, что я ничего не увидела.

- Мам я тебя расстроила? – спросила я шёпотом, с раскаянием глядя на мать, которая, казалось, медленно умирала от одного моего вопроса.

- Нет, милая. Я ведь точно была готова к тому, что ты задашь любой вопрос. – ответила мать с улыбкой.

- Правда?

- Конечно, Раечка.

- Тогда можешь ответить на мой вопрос?

- А ты на мой.

Я вздохнула.

- Мне не то, чтобы рассказала, просто намекнула на это Мария Анатольевна, бывшая наша соседка.

- Хорошо, тогда и мне придётся тебе обо всём рассказать. – сказала мама со вздохом и лёгкой улыбкой, крепко сжав мою руку. – Да, Рая, я действительно в прошлом школьный стрелок. Но только не в этом городе, а далеко-далеко отсюда. Знаешь, Рая, я была тогда чуть младше тебя. Может, на год – на два. Уже и не вспомню. В тот день я убила шесть человек. Пыталась покончить с собой, но не успела. Единственное, что я успела запомнить до попадания в участок – это лица детей. Остальное – как в тумане. Не осуждай меня, Рая. Я сожалела об этом тысячу раз. Знаю, что это не оправдание.

- Я понимаю тебя, мам. Не могу тебя осуждать, ведь мы с тобой похожи.

- И в то же самое время совершенно разные.

- А ты знала Марию Анатольевну в то время, или нет?

- Рая, Мария Анатольевна стала моим адвокатом, а на свободе я встретила твоего отца. Он был единственным человеком, который поддержал меня. Знаешь, Рая, я, честное слово, любила твоего отца. Очень любила. Моя мать выгнала меня из дома, а он принял меня. Да ещё и как принял!

Ненадолго мама моя замолчала. Увидела, что глаза её наполнились слезами, а губы задрожали. Взгляд её вдруг устремился куда-то вдаль, в бесконечную бездну воспоминаний.

- Он принял меня с улыбкой и крепкими объятиями. Сказал, что я могу остаться тут на столько, на сколько мне понадобится. Одну ночь я стояла у балкона и думала, как полечу вниз, но не сделала этого. И знаешь, кто остановил меня?

- Кто?

- Твой отец.

- Выходит, он был хорошим человеком.

Мама улыбнулась.

- Он был очень хорошим, Рая. И в один момент его сломали. Я не знаю, что произошло, но после того, как я родила тебя, он словно с катушек слетел, стал очень агрессивным, бросил меня. Я начала пить, нет, я начала бухать! И больше не помню своей жизни. Совсем. Лучше бы ты убила меня в тот день, перед тем, как меня забрали в участок, Рая! Я столько ужасного натворила в жизни, столько ужасного!

- И я тоже.

Наступила недолгая пауза.

И я вдруг почувствовала себя ближе к матери, чем когда-либо прежде. Казалось, не было между нами никаких ссор, никаких разногласий. Было ощущение, что я никогда не ненавидела её, словно забыв обо всём этом, стерев эти ужасные времена из жизни. Как просто было простить её – я просто поняла, что мы – отражение друг друга. И как просто было начать испытывать к ней необъяснимое сочувствие, которое я не испытывала к себе после совершённой стрельбы!

- Нет, Рая. – вдруг заговорила мама. – Ты просто не получила от меня поддержки – и тебя сломали. Как жаль, что я не понимала того, как сильно люблю тебя, немного раньше. Может, ты бы и не совершила ошибки, которую в своё время совершила я.

Воспоминания разрывали голову: перед глазами проносились картинки со стрельбы, словно сфотографированные кем-то неизвестным – все эти картинки были неподвижными, но до безумия реалистичными. Я видела, словно это происходило сейчас, мёртвую Инну, двух девушек, прыгнувших с окна третьего этажа. И они мелькали так быстро, что я не могла собрать их в единый пазл. Но мне было так больно, так плохо, словно моё сердце разрывало на мелкие кусочки, а потом ещё сильнее кромсала ножом моя ужасная, самая ужасная ошибка в жизни. И зачем я согласилась стать напарницей Димы? Зачем, зачем?

Слёзы жгли глаза, невозможно было сдержаться. Вдруг начала рассказывать матери всё, что было у меня внутри, что так давно тревожило меня.

- Из-за меня пострадали невинные люди, мам. Ничем нельзя оправдать это, понимаешь? Не случись бы этого – сейчас одна из погибших выступала бы сегодня в одном из домов культуры в нашем городе! А другие! Сколько у них было планов!

И я, разразившись слезами, упала на деревянный пол рядом с диваном и начала рассказывать о том, как сожалею о случившемся, понимая, что этим уже ничего не исправить, сурово осуждая себя за содеянное. Задыхаясь от рыданий, я говорила о том, что никогда не смогу забыть о том, что произошло и никогда не смогу простить себя за это.

- Понимаешь, Рая, ты ведь не осознавала того, что делаешь!

- Это не оправдание. – продолжая рыдать, произнесла я.

- Не оправдание. Но ты можешь исправиться. Ничего уже не изменишь, а единственное, что ты можешь сделать – это измениться в лучшую сторону. Стань лучшей версией себя.

- Может, это и было бы хорошей идеей, но не для меня.

- Почему?

- Мой ужасный характер! Он не даёт мне шанса исправиться! Я стараюсь, стараюсь исправиться, и уже думаю, что у меня всё получилось, но срываюсь опять – не так серьёзно, конечно, но всё же! Мама, что мне делать? – в отчаянии плакала я.

- Все мы можем сорваться. Главное, чтобы тебе не надоедало совершенствоваться и преодолевать свои недостатки, милая. – сказала мама.

Она вдруг поцеловала меня так нежно, что я расплакалась ещё сильнее.

- Рая, милая, помни, что с этого дня ты можешь говорить мне всё, что хочешь. Всё, что тебя тревожит. Я поддержу тебя. Ведь я тоже пытаюсь исправиться! Верь мне всей душой, а я постараюсь тебе помогать так, как только могу.

В ответ я лишь крепче прижалась к матери. В последовавшем молчании самые искренние мысли, что вальсом кружились в моей голове, стали самыми искренними обличиями счастья. Ведь именно в этот печальный, но счастливый час я познала не только горечь раскаяния и отчаяния, но и сладость радости и искренней любви к человеку, к которому раньше испытывала лишь ненависть. С уверенностью могла заявить, что этот день стал лучшим в моей жизни.

Так мы просидели ещё несколько минут, пока мама не спросила:

- Простишь ли ты меня, Рая, если я поклянусь тебе собственной жизнью, что больше никогда не сорвусь на тебя и не причиню тебе боль?

- Прощу. И давай больше никогда не ссориться?

- Давай!

Мы обнялись ещё крепче, и вдруг услышали звонок, а затем – голос Люды:

- Эй, ты там долго ещё?

Улыбнувшись, мама помогла мне подняться с пола, и мы неторопливо пошли к двери. В замочной скважине повернулся ржавый, где-то пожелтевший ключ. Затем ещё раз – и Люда ринулась обнимать меня.

- Я так соскучилась, милая! Как пообщались с мамой?

- Всё хорошо, Люда! Я тебе потом всё расскажу!

Отпустив подругу, я крепко прижалась к маме, и в том же самом подъезде, откуда вечером начался наш разговор с мамой, мы расстались с сердечными восклицаниями: "До свидания!", "Удачи вам, девчонки!", ведь к маме я завтра вернуться не могла – нужно было писать пробник по ЕГЭ послезавтра, а завтра нужно было готовиться.

Когда мы с Людой зашагали домой через весь лестничный пролёт к выходу из дома, моя мама проводила нас взглядом и сказала без всякого надменного оттенка в голосе:

- Какие же вы милые девочки!