Принцип становления

Прошло так много времени, целых семь уроков, однако я всё ещё помнила о том, что случилось. Именно поэтому я торопилась домой, нервно теребя лямки рюкзака, дабы попросить прощения у Димы. Пытаясь быстрее пробраться сквозь безликую толпу, что разместилась у нужного мне тротуара, я расталкивала людей и, отмахивая с лица надоедливые колючие снежинки, всё неустанно бежала и бежала.

И вот, кое-как всунув дрожащими руками ключ в замочную скважину, я открыла дверь и быстро вбежала в комнату. С изумлением и невероятным облегчением я заметила, что Дима здесь, однако застала его я в очень странном состоянии: заметила смущение на его бледном лице, но, стараясь убедить себя в том, что это из-за произошедшего сегодня, я, наконец, заговорила:

- Привет. Я бы хотела поговорить о том, что, в общем, извиниться хочу. Я и в самом деле была...

Но Дима не дал мне договорить – прервал на полуслове и под предлогом головной боли извинился, с деланой грустью рассказал о том, что вынужден уйти в аптеку за таблетками и, надев на одно плечо рюкзак, украдкой бросил к моим ногам помятый листок – очевидно, записку. Я, не успев опомниться, подняла её и, отряхнув от пыли, прочитала несколько раз и попыталась что-то спросить, но Димы уже не было. Почему-то на глаза словно положили гири, и я в усталости осела на пол по стене, и вновь прочитала записку:

"Будь пожалуйста сегодня в 7 часов вечера на нашем месте – помнишь, где мы сидели после твоего переезда? Вот там буду ждать тебя. Мне необходимо с тобой сегодня поговорить".

Вот, Дима вроде никогда не страдал от невнимательности, однако сегодня всё изменилось. Запятую пропустил! После слова "будь" её не хватало, ведь Димка никогда не делал ошибок в этом правиле! Да и почерк его оставлял желать лучшего – он был корявым и, казалось, руки его дрожали, он выходил за поля, никак не мог попасть в строку и писал невпопад, словно торопился.

"А имеет ли всё это значение сейчас, когда он позвал меня на, очевидно, серьёзный разговор?" – внезапно возникла мысль в моей голове.

Действительно, какое значение имеют все эти буквы, когда наши отношения были в двух шагах о том, чтобы разорваться? Навсегда. Так, чтобы мы больше не увидели друг друга. Об этом я и подумала в последний момент, когда медленными движениями разрывала листок, держа его в потных ладонях и вцепившись в него ногтями так, что чуть не продырявила его. Слёзы подступили к горлу, они царапали его, они разрывали его, они делали мне ещё больнее, однако желание извиниться перед Димой за сказанное, было сильнее боли, сильнее страха и даже сильнее непреодолимого желания пустить гордость вперёд и, никогда не извиняясь, остаться дома и никуда не идти.

Закрыв лицо руками, царапая лицо ногтями, тихо всхлипывая, я думала о том, что будет дальше. Как я извинюсь перед ним и о чём же, всё-таки, будет наш "серьёзный", по словам Димки, разговор.

***

Смеркалось, зажгли свет в коридоре. Белые звёзды осыпали тёмно-синее небо. Лампочки в комнате моей тревожно заморгали, словно призывая встать с пола и, наконец, выйти из номера, торопясь на встречу к Диме.

Настенные часы уже показывали полседьмого, я, взяв ключи, тихонько проследовала к порогу и, перешагнув его, вышла в коридор, огляделась по сторонам и побежала к скамейке, где должен был сидеть Димка.

Ночь была темна, небо заволокли тучи, и из-за тумана я не могла видеть, что там впереди, однако я шла в темноте по знакомой дороге и через минут пятнадцать уже очутилась у скамейки. Тут я и решила остановиться, дабы перевести дух и успокоиться, после чего явится перед Димой с равнодушием на лице. Но Димка уже сидел передо мной и хлопал глазами, красными от слёз.

- Солнышко, спасибо, что пришла. – сказал он мне тихим и печальным голосом. – Мне нужно с тобой кое-о-чём поговорить.

Я ответила, втянув носом немного воздуха:

- Прости меня. Я не хотела.

- Не извиняйся. Я простил тебя в первые же минуты.

Я кивнула, внутри ликуя от счастья.

- Так зачем ты меня позвал? Чтобы сказать, что мы больше не друзья?

- Нет, Ванесса. Я больше всего на свете хочу быть рядом с тобой. Мне даже дышать без тебя трудно. Никогда в жизни такого не скажу, клянусь. Ты мне нужна. И я рад, что и ты на меня не держишь зла.

- Спасибо. Так ты можешь объяснить, что происходит?

Он молчал, кажется, пытался собраться с духом.

- Обстоятельства требуют – 21 день закончится уже очень скоро. Значит, нам скоро нужно сознаться – сказал Дима, наконец. – Если завтра у тебя конкурс по фигурному катанию, значит, мы должны сознаться.

Я не отвечала ничего. В этих словах Димы я видела предисловие к ожидаемым словам о том, что мы скоро должны будем раскрыть свои личности.

- Дело в том, что я понял, что нам нужно сознаться сразу после твоего выступления. За нами уже началась охота. Думаю, что найдут всё равно, а сознаться нужно. Помнишь, как договаривались?

- Значит, всё?

- Что? Нет! Я что-нибудь придумаю, просто нужен твой ответ.

Вспомнив о Молли, я горько и молча заплакала, содрогаясь от нежных воспоминаний. Вспомнила и Алину, её улыбку и шутки. Люда тоже была хорошей подругой, никогда не бросала в трудных ситуациях, многие парни из моего класса помогали мне. Сейчас я ощутила себя поистине счастливой, неужели пришлось бы потерять то, что так долго не доводилось обрести, и, наконец, получилось? Но всё же, всё равно бы пришлось – в любом случае, как бы мы не скрывались, в полиции тоже не дураки работают, поняли бы рано или поздно. Наверное, по истечении двадцати одного дня, пора.

- Ты меня губишь, Ванесса!

Крикнув эти три болезненных и словно тонкими иголками пронзающих слух слова, Дима крепко сжал мою руку и заставил посмотреть в его глаза, до боли сжав и слегка приподняв мой подбородок – и я увидела в его глазах слёзы.

- Скажи, согласна или нет?

- Согласна. – прошептала я, едва дыша, способная лишь на сиплый шёпот.

- Сознаёмся послезавтра, ты точно уверена?

- Уверена, как никогда.

И как бы я не пыталась создать голосу уверенный тон, ничего не выходило – голос дрожал. Одно только воспоминание о тех прекрасных днях, которые я провела, не будучи изгоем в школе. Иная мысль, что послезавтра я всё это потеряла бы, ощутила, как единственная слеза покатилась по щеке, обжигая последнюю.

- Не плачь, пожалуйста, прошу тебя, солнце, ты только не плачь.

- Хорошо, хорошо! Вот только, мне не даёт покоя мысль о том, что...

Я набрала в грудь больше воздуха, и проговорила на одном дыхании:

- Мне не даёт покоя мысль о том, что теперь это конец.

И вновь я зарыдала, уткнувшись в плечо Димы, а тот крепко обнял меня, так, что ещё немного – и он смог был сломать мне рёбра. Но я не оттолкнула его. Даже не ответила на объятия. Лишь плача, прижималась к Димке, а руки мои висели параллельно ногам, словно плети. Я так и не обняла его, казалось, сил не хватало даже на это. И так мы стояли, в объятиях, оба рыдая и ничего не говоря.

А дождь беспощадно бил по лицу.

И было по-прежнему холодно, даже в объятиях человека, чьи объятия ранее согревали и давали хотя бы какую-то надежду на лучшее.

И в голове застыла лишь одна мысль:

"Теперь это конец".