Глава 65 Истинное предательство
- Я готова. – сказала мне Аля возле бортиков, в попытке отдышаться.
В катке почему-то стало невыносимо холодно. Я, ежась от колючего холода, проникающего, казалось, прямо внутрь меня, проговорила:
- К чему?
- К конкурсу, разумеется. А ты?
Я кивнула. Готова, как никогда. Ведь это будет последний раз, когда я встану на коньки. А может, и не последний – кто знает, как сложится жизнь и через сколько я смогла бы вновь оказаться на свободе? Но, в любом случае, в ближайшее время это было бы невозможно.
Вспомнив о том, что сегодня я должна буду сознаться одноклассникам в том, что я на самом деле не так, кем выдавала себя двадцать один день, я шмыгнула носом и неприятно сморщилась от мерзкого ощущения, что глаза выжигают слёзы. Слёзы боли, сожаления о том, чего больше нельзя было исправить.
Но я должна была держаться. Нельзя было показать Алине то, что я чувствую. Она могла бы запросто догадаться, что происходит, едва взглянула бы в мои глаза чуть глубже, чем обычно. В глаза человека, что три месяца назад устроил то, о чём сейчас сожалел.
Однако Аля догадалась, что всё не в порядке. Едва взглянув на моё, очевидно, не лучшего вида, лицо, она засуетилась: по-быстрому оглядев периметр всего зала, она ловко перепрыгнула через порог, отделяющий лёд от коврика возле него, и стала расшнуровывать коньки, иногда путаясь в шнуровке. Даже и не думая о том, чтобы их снять, она так, в расшнурованных коньках, побежала через ступеньки в сторону трибун, на одной из которых я и расположилась, укутываясь всё сильнее и сильнее в тоненькую кофточку. Алина ничего не сказала, лишь обняла меня за плечи и стала нежно поглаживать последние, успокаивая.
- Ты так за меня беспокоишься. – прошептала я.
Не хотела этого говорить. Это вырвалось с моих уст совершенно внезапно, словно мысли вслух. Скорее была радостно удивлена, чем действительно взволнованна этим действом. Просто я, в самом деле, была счастлива, что обрела такую хорошую подругу, и ни одна Молли, ни одна Лена, не смогли бы очернить её в моих глазах.
- Конечно, беспокоюсь. Ты же моя подруга, Ванесса!
Алина улыбнулась, едва заметно, однако я смогла это увидеть. И от этой улыбки на душе стало поистине тепло и, как мне показалось, спокойно. Нет, предрассудки Молли вполне могли бы оказаться правдой, но точно не со мной – ведь Аля не могла предать меня, нет, не могла!
Просидели мы так минут двадцать, ничего не говоря, и лишь в момент, когда стрелка часов, висящих на стене впереди нас, достигла половины восьмого, Алина вновь ожила. Резко отпрянув от меня и убрав с моих плеч свою ладонь, она проговорила:
- Пожалуйста, дай мне свои коньки!
Я опешила.
- Зачем? – удивлённо выдавила я сиплым шёпотом.
- Я же волнуюсь за тебя, должна же знать, что у тебя с коньками!
- Всё у меня нормально, не волнуйся.
Алина вздохнула.
- Знаешь, иногда там может быть что-то не так. Точно тебе говорю, у меня было такое – я не могла нормально кататься, поэтому рядом должен был тот, кто проверит.
- Может, Вероника и проверит?
- Её искать ещё! А осталось пятнадцать минут до начала! Доверься мне. Неужели ты мне не доверяешь?
Едва я взглянула в её глаза, в которых не было ни капли зла, сердце моё в момент растаяло. Отбросив от себя все те сомнения, прицепившиеся ко мне после просьбы Али, я, словно завороженная, достала из-под трибуны свой чёрный рюкзак и протянула его Алине.
- Найди сама, пожалуйста, искать долго. – попросила я Алю.
- Конечно.
Алина аккуратно забрала рюкзак из моей, крепко сжимающей его, ладони, стала внимательно рассматривать. При этом глаза её горели, а с губ не сходила такая же, вызывающая тревогу, как и утром, улыбка. Я всё ещё гнала от себя плохие мысли, но они напрашивались сами – с каким же трепетом и странным ожиданием чего-то, Аля расстегнула молнию на рюкзаке и, широко раскрыв его, стала судорожно что-то искать, причём смотреть в него она так и не решилась – лишь пробиралась к цели наощупь. Наконец, нащупав пальцами то, ради чего Алина взяла рюкзак, она вытащила коньки и ухмыльнулась, словно что-то планируя.
Цокнув языком, Аля поставила один конёк на пол, а второй аккуратно разместила на коленях. Секунда – и Алина положила ладонь внутрь конька. Я смогла лишь украдкой заметить, что в крепко сжатой в кулаке ладони что-то блеснуло, а потом – услышала, что Аля почему-то стала дышать реже, словно боялась чего-то. Надеясь, что мне это всё почудилось, я попыталась моргать несколько раз, опираясь на спинку стула.
Открыв глаза, я увидела, как Алина проверяет уже второй конёк, насвистывая уже знакомую мне песенку, из-за которой сегодня мы повздорили с Мол. Причём больше она не переживала, не боялась, лишь бережно осматривала конёк со сосредоточенным выражением лица, словно профессионал и занималась этим чуть ли не всю жизнь.
Незаметно для меня она поставила рядом с первым и второй конёк, после чего отряхнула руки и вновь чуть приблизилась ко мне.
- Я закончила, спасибо, что позволила мне тебе помочь.
Я улыбнулась.
- Это тебе спасибо за помощь.
И вдруг я, находясь в полном доверии к Але, задала вопрос, который хотела оставить внутри себя навсегда:
- А почему ты так волновалась, пока осматривала мои коньки? Я видела, как у тебя дрожали руки, но при этом ты улыбалась. Что с тобой происходит, можешь сказать?
- Ничего такого. Просто я первый раз делаю что-то подобное. Раньше как-то не приходилось, а сегодня очень уж захотелось помочь тебе. А то вдруг что-то Молли сделает, она же так меня оскверняет!
- Я не думаю, что Молли способна на что-то ужасное.
- Ну, она ведь ненавидит меня. Значит и тебе тоже может что-то сделать.
- Она просто волнуется. Давай не будем об этом, хорошо?
- Почему?
- Просто, не хочу. Слишком волнуюсь и не знаю, кому верить.
После этих моих слов Аля, совсем неожиданно для меня, наклонилась почти вплотную к моему уху и тихо прошептала:
- Мне. Верь мне.
Я рассмеялась.
- Иначе и не будет!
Кажется, Алина действительно не усомнилась в моём пылком восклицании и, кивнув в знак полной убеждённости в правде моих слов, вновь положила руку мне на плечо, а с губ её не сходила милая и такая, поистине добрая улыбка.
Спустя совсем недолго – я готова была поклясться, прошло минут пять, каток стал заполняться людьми. Среди них мелькали, подобно дежавю, незнакомцы, которых я почему-то знала в лицо. Кого-то я видела в первый раз, но все они были лишь тенью, очертаниями, ожившими рисунками с трафаретов. Все они суетились, занимали разные места, наступали друг другу на ноги, пытались протиснуться на своё место на трибунах, держа в руках цветы и подарки для участников конкурса. И лишь от Алины я чувствовала настоящее, живое тепло, от которого внутри было поистине спокойно, даже несмотря на то, что близился конкурс, лишь одно воспоминание о котором могло вызвать у меня дрожь во всём теле. Сейчас я не переживала. Окружённая обществом Алины и мыслями о предстоящем признании, я попросту не могла сосредоточиться на волнении из-за выступления, хотя не могла бы сказать, что действительно пыталась это сделать.
Пытаясь не думать ни о чём пугающем, я прислонилась к спинке кресла и посмотрела в сторону льда: там уже хлопотали работники катка во главе с Вероникой, важно разъезжающей по всему его периметру и командующей, что кому делать. Юниорки, которых я видела лишь однажды, возле кабинета Вероники, повторяли свои программы в конце катка, никак не мешая подготовке к соревнованиям, иногда больно ударяясь о лёд и вскрикивая то ли от боли, то ли от неожиданности.
- Когда-то и мы были такими. Маленькими десятилетними девочками. – преисполненная какими-то странными эмоциями, проговорила Аля.
Она указала пальцем на конец катка, я вновь устремила взгляд в сторону девочек, на вид которым было, действительно, лет десять. Они хихикали, смеялись над своими неудачными вращениями и прыжками, иногда поправляли уже сбившиеся из причёски волосы. Почему-то меня захлестнула необъяснимая тоска, словно тяжёлый булыжник надавил на грудь. Я не знала, с чем это связано, но в каждой из этих юниорок я видела отражение своей зависти, коей я обладала в десять лет. Я тоже хотела быть такой же, жизнерадостной девочкой. Жаль, что лишь двадцать один день мне был дан на то, чтобы я это почувствовала. А я не всегда пользовалась этой возможностью.
- Ванесса, ты чего?
Я не ответила. Не могла ответить Але.
Алина провела ладонью вдоль моих глаз. Я вновь отмерла. Сначала расфокусированное лицо Али наклонилось надо мной, а после я заметила её взволнованное лицо в полной мере.
- А?
- Ты в порядке, Несс? Выглядишь, мягко скажем, неважно.
Я кивнула, догадываясь, какой у меня вид. Уверена, что если бы рядом оказалось зеркало, я бы точно увидела испуганную бледную девчонку, в глазах которой блестят слёзы. Они болезненно кололи глаза, не выливаясь наружу.
- Всё хорошо. Просто волнуюсь, Аль.
Алина хотела было что-то сказать. Даже, готовясь к этому, приоткрыла рот, чтобы издать первый звук, но не успела. Неожиданно в зале погасли все многочисленные лампочки, одна за другой потухли, и мы ненадолго остались в кромешной, пугающей тьме. Совсем недолго мы просидели в отсутствии света. Буквально через секунду в глаза врезались разноцветные краски – синий, зелёный, красный, бирюзовый – все эти яркие лучи лились с прожекторов, освещая ледяную гладь своим мягким сиянием.
- Началось! – протянула Алина завороженно.
Я кивнула.
На лёд грациозно выехала ведущая конкурса, изящно переставляя ноги. Даже этого было достаточно, чтобы назвать её катание настоящим танцем. Волосы её были аккуратно сложены в пучок, а надо льдом развивалась пелерина, накинутая на облегающее розовое платье. Держа в руках микрофон и небольшой листок со сценарием, она, даже не останавливаясь, начала говорить:
- Итак, хочу поприветствовать каждого из вас на конкурсе фигурного катания «Звёзды льда»! Сегодня мы проводим во взрослый этап победивших юниорок, откроем двери в чемпионат России! Каждый из участников – это звезда, которая двигает этот спорт вперёд! И начнёт наш сегодняшний конкурс...
Девушка на секунду замерла, вместе с ней замерло и моё сердце. Замерло в тревожном, нервном трепете, ожидании того, что будет дальше. Моё тело с головы до ног пробила дрожь своими электрическими разрядами, и я судорожно бегала глазами по залу, пытаясь найти хоть что-то, что могло бы меня успокоить, но – увы, я видела лишь многочисленные тёмные лица, в которых не было ни капли сострадания ко мне!
- Наш сегодняшний конкурс начинает Ванесса Авельева!
Произнеся это, девушка ярко сверкнула своей белоснежной улыбкой и так же, грациозным катанием, она удалилась со льда, дав мне возможность показать программу.
Как в тумане, я взяла потными от волнения руками коньки из рук Алины, которые та заботливо подала мне, на негнущихся ногах прошла к злополучному коврику, отделяющему меня ото льда. И всё завертелось, закружилось перед глазами: лёд, свет от прожекторов, вызывающий у меня лишь непреодолимое чувство тошноты, Вероника, стоявшая у бортиков...
Я наклонилась и стала быстро зашнуровывать коньки. Руки мои дрожали с такой силой, что шнурки порой попросту выскальзывали из ладоней, я, до боли сжав губы, пробовала ещё раз и ещё, ошибаясь в шнуровке и переделывая всё заново.
- Ванесса Авельева!
Голос, усиленный громкоговорителем, неожиданно пронёсся эхом по залу, по трибунам, по моим ушам. Он ударил в голову, заставив действовать быстрее и решительнее. Когда осталось зашнуровать последний конёк, я быстро завязала его на ненадёжный «бантик». Наконец, встала в полный рост. Не видя и не слыша ничего вокруг себя, я немного сдвинулась с коврика и судорожно вздохнула. Страх сковал тело, не давая возможности пошевелиться. Лишь осознание того, что после третьего предупреждения меня могут попросту не допустить к конкурсу, заставило меня сдвинуться с места.
Звон в ушах перекрыл другие звуки. Крепко зажмурившись, так, что глаза застлала красная пелена, я выехала на лёд. Держала руки так, как меня учили на тренировках, поднятыми. Одна нога впереди рассекала лёд, а другая находилась сзади. Губы, растянутые в неестественной улыбке, подрагивали. Сквозь слегка приоткрытые глаза я могла различить место, где нужно было ненадолго остановиться.
Выехав на середину катка и поняв, что теперь должна держать себя в руках, я поклонилась многочисленным зрителям, после чего, наконец, остановилась, пытаясь успокоить дрожащие ладони.
И тут пришла она – боль. Колющая, режущая боль. В коньках что-то точно было, я ощутила это в один момент. Причём оба они были заполнены чем-то странным, мои ноги, подобно маленьким тонким иголочкам, что-то пронзило. Боль была настолько сильной, что я, не задумываясь, прикусила нижнюю губу и в один момент ощутила горько-солёный привкус крови во рту.
Надеясь, что станет легче, моё бьющееся в подобии агонии сознание предложило совсем уж глупую мысль: перенести вес тела с носка на пятку, где боль была меньше всего, что я вскоре и сделала. И только я начала медленно, незаметно для жюри, которые пока возились с музыкой, что должна была звучать из колонок, менять своё положение, что-то вдруг хрустнуло. Там, внутри одного из коньков. Стекло? Но откуда в моих коньках взяться стеклу?
И вдруг в голове всплыло какое-то неточное осознание. Что-то эфемерное, неощутимое, но странное. Какая-то мысль была, заставляла напрячься, а какая – я вспомнить уже не могла. Стекло, коньки... и отсутствие Али на трибунах. Её семнадцатое место, где она сидела рядом со мной, пустовало. Её белые беспроводные наушники, телефон, всё было на месте. А Алина сама куда-то исчезла, пропала, испарилась.
Что-то пронеслось в моей голове, какая-то мысль, за которую я не успела ухватиться. Какое-то непонятное сходство было в словах Аля, коньки и стекло. И лишь одной маленькой части не хватало, чтобы собрать воедино этот пазл. Части, которая могла бы объяснить это сходство.
Сквозь пелену слёз в глазах я смогла разглядеть, как жюри быстро рассаживаются по местам, коротко сказав что-то друг другу. Значит, скоро начнётся настоящий ад. Я не смогла бы сбежать, это стало бы позором. Пусть хоть в фигурном катании я буду смелой и перестану бояться трудностей!
С этими мыслями я застыла, ожидая начала музыки. На тренировках я почти всегда начинала танцевать раньше, чем слышала первые знакомые ноты симфонии, ведь музыка во время занятий неустанно звучала в голове, однако сейчас я не начала. Мучительная, страшная тишина, перебиваемая лишь голосами с трибун, наступила внезапно.
А боль становилась сильнее. Коньки от чего-то вдруг стали влажными, а в пятку врезался осколок и, казалось, там застрял.
Вдруг я услышала тихую музыку. Лёгкие ноты стакатто теперь казались мне иглами, впивающимися в сердце, а лёд – зловещим. Хотелось бежать, кричать от боли и непонятных предрассудков внутри, но я осталась на месте. Вот, прозвучала последняя нота перед началом моего катания, и плавные аккорды заставили меня сдвинуться с места. Скованными движениями я махнула рукой и оттолкнулась ото льда.
Боль стала навязчивей, а коньки уже совсем намокли. Двигаться было тяжело, и даже вывести ногу в арабеск стало наисложнейшим испытанием. Но я, вновь прокусив губу в кровь, поехала по всему периметру катка. Сердце начало свой разгон в такт движениям коньков, так же быстро, словно готово было прямо сейчас выпасть из груди.
Быстро перебирая коньками и сжимая кулаки, надеясь не закричать от боли, я стала делать подход к первым в программе прыжкам. Тройной аксель, который прежде я выполняла через раз, почти всегда неудачно, я приземлила совершенно без ошибок, подняв руки и сомкнув ладони. Затем тройной флип, тройной сальхов – и вывела ногу в арабеск, пытаясь вытянуть её как можно выше, несмотря на то, что пальцами ног я вновь упёрлась в стекло, которого было там больше всего.
Пытаясь не рыдать от боли, я вновь собрала ладони в кулаки, пронзая их ногтями и, судорожно глотая воздух, расставила ноги и, согнув их, аккуратно опустила вытянутые руки на лёд, в попытках исполнить кантиливер. И вот, ещё один безошибочно исполненный элемент!
Вновь вытянувшись в полный рост, я стала набирать скорость для выполнения акселя. Прыжок. Тройной аксель. Казалось, я приземлилась настолько уверенно, что ничто не смогло бы сдвинуть меня с места.
Вытянув ногу в арабеск и вернув её в исходное положение, я сделала ещё один прыжок. Моё туловище было параллельно льду, а ноги совершили большую дугу. «Бабочка». Этот элемент никогда меня не подводил, всегда, на любых соревнованиях, он получался только лучше и лучше, а теперь, кажется, стал и вовсе, идеальным.
Ухватившись за один из коньков и вновь услышав бряцанье стекла внутри него, я подняла ногу, а затем, опустив её, вновь стала набирать скорость для следующего элемента. Сделала аксель в половину оборота, а затем четверной прыжок.
Мой танец посвящался парню, сидящему во втором ряду, улыбающегося и весело машущего мне рукой. Именно благодаря ему, Диме, я обрела себя. Благодаря ему поняла, что я – ценность, благодаря ему я стала смелее и благодаря ему наконец-то сумела побороть в себе хроническую жертвенность.
Подумав о Диме и взглянув в его глаза, наполненные искренней поддержкой меня на этих соревнованиях, я, вздохнув, двигаясь в такт музыке, оттолкнулась ото льда и исполнила прыжок с внешнего ребра правого конька.
Сделала поворот туловищем и соединила его с махом левой ногой вперёд-назад и, взмахнув руками, я вновь поехала на следующий прыжок и, круто развернувшись назад, сделала сальхов с поднятыми руками.
Скрипка вдруг задохнулась в крещендо, и музыка затихла вместе со скрипом моих коньков.
Я закончила программу.
С негой, охватившая меня, с восторгом, проникающим в сердце, я широко распахнула глаза и улыбалась во все тридцать два зуба. Хотя от боли и усталости по моим щекам градом катились слёзы, не прекращаясь. Но на душе почему-то было хорошо. Словно какое-то облегчение окутало меня, а с груди, наконец, слетел огромный камень, что преследовал меня всю программу.
Я проехала немного, после чего поклонилась всем собравшимся, и наконец, устремила взгляд на трибуны.
Люди на них аплодировали, жюри улыбались, но больше всего я была удивлена реакцией Димки: он рыдал, закрыв лицо руками, но всё же, мне удалось заметить, что он улыбается.
И я улыбалась вместе с ним, хоть и ноги уже подгибались от боли.
Зал дребезжал от аплодисментов, казалось, я сотворила что-то необычайно красивое, что-то, что было неподвластно ни одному из участников. Кто-то кричал моё имя, эхом разнося крик по всему залу. Эти радостные вопли и аплодисменты впитывались в стены, вжимались, соединялись с ними и оставались здесь навсегда, как маленькая частичка памяти обо мне. Я не видела, кто кричал – но точно кто-то явно из всех этих многочисленных трафаретных фигур, которые сливались для меня в одну кашу – зелёную, белую, синюю от света прожекторов.
Переминаясь с ноги на ногу и пытаясь, наконец, заставить себя уйти, тем самым усугубив ситуацию с ногами, я вдруг упёрлась взглядом в знакомое лицо, освещённое ярким зелёным светом. Знакомые руки, чёрно-белая олимпийка, кудри кофейного цвета – так это же была Вероника, вот она, стояла у бортиков. Но она была не такой, как обычно. Серьёзная и угрюмая маска её лица пала. Она стояла, подтирая платочком, усыпанным рисунками цветов, мокрые от слёз глаза и иногда шмыгая носом.
Когда рукоплескания стихли, и каток вновь погрузился в мёртвую тишину, сквозь которую я слышала лишь короткие перешёптывания сидящих на трибунах людей, я сдвинулась с места и, чуть ли не плача от вновь наступившей, но уже с новой силой, режущей боли, я подъехала к бортикам. Что-то в рёбрах неприятно кололо. Я, уже не ощущая собственного тела и видя перед глазами лишь чёрные круги, ступила на коврик одной ногой, а затем приставила вторую, едва не споткнувшись о порог.
- Молодец, вот так бы каждую репетицию каталась!
Сквозь звон в ушах я расслышала эти слова Вероники. Рана на сердце, что была оставлена ею во время многочисленных тренировок унижениями и оскорблениями, залаталась сама собой. Вероника меня похвалила? Она – меня? Неужели я, даже через такую боль, откатала лучше, чем на репетициях?
Впрочем, мой пылающий в неясных тревогах и болезненных мыслях мозг даже не хотел отвечать на эти вопросы, да я и не стремилась действительно найти в своей голове чёткий ответ на них. И я, послушно взяв из рук тренерши свою кофту, надела её и, хромая, пошла к своему месту.
Через многочисленные ступеньки, через стекло в ногах, через зажмуренные до боли глаза, я пробиралась к своему месту. Лишь только ради того, чтобы убедиться – те предрассудки, связанные с Алиной, о которых пыталась мне сказать Молли и те, что надумала я сама, там, выступая на льду – ложь, и правдой никогда быть не может. Но я не знала, как объяснить тот взгляд Али во время того, как она пела песню. Её волнение, когда она проверяла мои коньки. Ту хитрую улыбку, что была после её слов о нашей вечной неразрушимой дружбе. И, самое главное, как так совпало, что она пела песню такую же, как в день предательства Мол? И тоже стекло в ногах. Таких совпадений просто не бывает – ну, или бывает, а я просто себе всё придумала?
Кажется, у меня поднялась температура. Всё моё тело охватили жар и бешеная дрожь, когда я остановилась на нужной ступеньке и медленно стала поворачивать голову к некогда пустующему семнадцатому месту. Нет, мои опасения не подтвердились. Алина была там.
Но только эту девушку прежней Алиной назвать можно было лишь с огромным трудом. Эта незнакомка сидела, аккуратно сложив ладони на коленях, нагло вздёрнув подбородок и хищно оскалившись в сторону катка. Во взгляде её плясали такие злобные огоньки, что я даже невольно пошатнулась, словно мне навстречу внезапно подул ураган. Однако Аля не обратила внимания на меня и мои действия в целом, даже взгляд ото льда не отвела.
- Чёрт, а я знала, что это стекло не такое. Нужно было настоять на своём, взять то, прежнее! И почему я прогнулась под них, а? Ну ладно, лучше так, чем никак. – шептала она, всё ещё меня не замечая.
Уже обрисовывая в голове всю суть происходящего, но, всё ещё теряя эту линию посередине, я негромко кашлянула, привлекая к себе внимание Алины. Казалось, сгораю от навязчивого желания всё выяснить. Едва Аля услышала кашель возле себя, она сначала начала судорожно бить пальцами по ногам, затем бегло стала озираться по сторонам и, наконец, замерла. Буквально на секунду, словно пытаясь очнуться от наваждения, настигшего её так внезапно. И лишь после она вновь ожила, медленно повернула голову в сторону. Там, скрестив руки на груди, уже выжидала её я. Через боль, через стёкла, впивающиеся в ногу, я ждала её. Ждала той Али, внезапно покинувшей меня. Но настоящей Алины, к которой я так привыкла, я не дождалась. Ко мне повернулось искорёженное гримасой испуга и ужаса, бледное лицо Алины. И вроде лицо её, но глаза какие-то недобрые, хитрые. А может это и была настоящая Аля, просто я видела её иной, или она носила ранее такую, добрую маску.
- Привет, подружка.
Аля прошипела это сквозь зубы, как змея, после чего расплылась в широченной улыбке, оголяя почти все зубы. И от этой улыбки мне стало по-настоящему тревожно и неспокойно, захотелось провалиться под землю, исчезнуть, лишь бы не видеть того, во что превратилось милое личико моей подруги! Но деваться было некуда – все места на трибунах были заняты, и мне ничего не оставалось, кроме как сказать:
- Можно пройти? – заикаясь, проговорила я.
Алина коротко кивнула, слегка отодвинулась ближе к спинке стула. Я смогла пройти к своему месту и сесть, получив долгожданное чувство, что боль постепенно отступает. Но полностью искоренена она не была, поэтому я стала быстро расшнуровывать коньки, практически наощупь, ведь глаза вновь застлали слёзы.
- Что это с тобой? – спросила Алина.
От этого голоса веяло такой нескрываемой фальшью, таким своенравием и злорадством, что я невольно отшатнулась от неё, отодвинувшись подальше.
- Так, пустяки. – отмахнулась я.
В этот момент я вытащила из конька левую ногу, после чего осмотрела ступню: она была красной. Кое-где порвались колготки. Были видны следы от стекла. Я точно знала, что это оно – вот, весь конёк был усыпан блестящими стёклышками. Пальцев ног я почти не чувствовала, оно и понятно: они были застланы огромными, глубокими дырками. Кое-где даже застряли маленькие осколки стекла. Морщась от боли и подступающей к горлу тошноты, я брезгливо отряхнула ступню и, зажмурившись, поставила её на один из кроссовок, желая больше не видеть этого кошмара, но я знала – ещё предстоит посмотреть и на правую ногу.
- Чёрт! – вырвалось у меня.
- Что такое?
Аля, издевательски ухмыляясь, оглядела меня с головы до ног – меня будто окатили холодной водой, настолько ледяным и бесчувственным был взгляд Алины.
- Стекло в ногах. Это ведь твоих рук дело, да?
Больше сомнений не было – она повторила то же, что и делала с Молли, что делала с Леной, а я, глупая, понадеялась на то, что со мной всё будет по-другому, ведь мы были подругами!
- Ну...
Алина отвела взгляд.
И больше ей не удалось сказать ничего, ведь голос с колонок, эхом разнёсшийся по помещению, объявил:
- Алина Малквова!
Аля вновь надела на лицо уже неестественную улыбку и, встав с трибун, быстро зашагала ко льду, где её уже ждала взволнованная Вероника. Я не успела остановить Алину, сказать ей о своих мыслях – однако мне было достаточно и того, что она выпалила, пока доставала коньки у трибун:
- Как же, как она узнала?
На душе было так паршиво, так грустно, что хотелось исчезнуть, лишь бы не чувствовать этого. Боль разрывала сердце, обвивалась вокруг горла, горький вкус предательства появился во рту. Уши будто заткнула вата, я больше не слышала ничего. Кажется, колонки захлебнулись в фортепианном стакатто. Алина вышла на лёд. Кажется, кто-то радовался и махал ей руками. Всем было весело, все радовались, завороженно смотрели на Алю. А я просто перестала всё это замечать. Нога так и осталась в коньке. Сердце так и продолжало колотиться. А внутри меня, казалось, всё умерло.
Какие-то тёмные круги пошли перед глазами.
Я ощутила, как проваливаюсь в сон...
***
Очнулась я лишь тогда, когда привычная музыка программы Алины закончилась. Перед глазами всё ещё было странно туманно. Я лишь украдкой смогла заметить, как Аля торопливо собрала вещи в рюкзак и быстро побежала по ступенькам вверх.
- Я в раздевалку, Вероника Андреевна!
Её крик был совсем далеко от меня, голос становился всё тише, а потом и вовсе скрылся за скрипом железной двери. Я не знала, что делать и как действовать, поэтому, как живой мертвец, почти не шевеля губами и даже не взглянув на Веронику, прошептала:
- Я тоже тогда. Пойду.
Подобно роботу, выполняющему определённые, уже заблаговременно внедрённые в него программы, я поднялась с места. Стряхнув с ноги осточертевший конёк, заменив его одним из кроссовок, медленно зашагала по ступенькам вверх. Кто-то перешёптывался о чём-то со зрителями, все они в радостных шёпотках делились своими впечатлениями, а внутри меня не было ничего. Даже больно не было. Совсем. Скорее, я чувствовала себя опустошённой, словно у меня забрали что-то очень важное, словно забрали то, без чего моя жизнь уже никогда не смогла бы быть прежней. Но это не была боль. Я даже не знала, что это.
Медленно вдыхая и выдыхая, пытаясь успокоить колотящееся и, казалось, вырывающееся из груди сердце, я наконец дошла до двери и, крепко ухватившись за её ручку, потянула на себя несколько раз. Не открылась. Я даже и не пыталась предпринимать попыток больше, я круто развернулась и уже хотела пойти к трибунам, как услышала женский голос:
- Там на эту ручку надавить нужно, тогда откроешь.
Я послушно вернулась к двери и, выполнив указания женщины, наконец, выбралась из этого душного помещения, где среди радостно мигающих прожекторов и счастливых лиц людей мне не было места.
Я кое-как шла по коридору. Почему-то к горлу подступило навязчивое чувство тошноты. От тусклых жёлтых звёзд-лампочек кружилась голова. Я чувствовала, что терялась в пространстве, в реальности, в собственных мыслях и чувствах. Я шла в раздевалку в полном незнании того, что я там сделаю. Шла, не зная, зачем вообще нужно что-то делать. Я смертельно ненавидела Алину и одновременно так любила и готова была простить.
Стоило ли так смеяться над Молли и Леной?
Я перевела взгляд на зеркало, стоявшее возле двери в кабинет Вероники. Моё сердце вдруг болезненно сжалось от грусти. Я нервно впилась ногтями в ладони и поджала губы, пытаясь не закричать. Совсем недавно мы стояли тут с Алей и ждали тренершу, улыбались и смеялись. Теперь же мне казалось, что так больше никогда не будет. Что я сделала не так в наших отношениях?
Подойдя к зеркалу, я увидела в глазах так давно не приходившую ко мне печаль. Кто же мог помочь, спас бы меня от этого отчаяния?
«Точно не Алина». – пронёсся в моей голове ответ на собственный вопрос.
И вправду, Алина уничтожила меня и должна получить по заслугам. Что там есть, в раздевалке этой? Табуретки, коньки, вешалки? Ничего, я найду, чем ударю её, и чем быстрее – тем лучше. Она предала меня, так почему же я не могу сделать то же самое с ней. Я тоже могу предавать, если захочу! И она почувствует мою боль. Мои страдания!
От этих мыслей на лице моём непроизвольно возникла улыбка. Я не собиралась причинять ей серьёзный вред, просто, может, оставить царапину или порезать её. А может, если начнёт пререкаться со мной, что-то серьёзное. Но это уже потом. Позже.
С этими мыслями я, наконец, добралась до нужной двери. Та была деревянная, хлипкая, порезанная чем-то и исписанная шариковыми ручками людей, которым во время перерыва было, очевидно, нечем заняться. Старую дверцу уже не выдерживали такие же, уже ржавые петли. Я могла бы с лёгкостью смогла распахнуть её, в надежде произвести на Алину особый эффект.
Улыбка, что стала шире, по сравнению с недавним временем, красовалась на моём лице, придавая уверенности. С приятным чувством предвкушения справедливой разборки с Алей, я выпрямила спину и выставила ногу вперёд, совсем рядом с дверью. Адреналин бешено бил в голову. Не осознавая, что делаю, резко подняла всё ещё ноющую от боли ногу, надеясь сделать то, что хотелось так долго.
Ловким разворотом корпуса я ударила ногой по хлипкой дверце, что скрывала от меня предателя, внезапно ушедшего от меня с улыбкой, полной безумия. Сердце стучало в сумасшедшем ритме, казалось, ещё минута, я могла бы попросту потерять сознание от навязчивого чувства беспокойства. Но что-то, последний здравый огонёк в пылающем гневом сознании, не давало мне этого сделать.
Едва я дотронулась до двери, она покачнулась. Думалось мне, от удара она и вовсе повалится на холодную плитку раздевалки для девушек, но ожидаемого результата я не достигла. От моего, не слишком уж и сильного удара, дверь лишь распахнулась и с характерным грохотом ударилась о стену, открывая мне вид на раздевалку. Свет там не горел, лампочка, что находилась возле двери, осталась нетронутой. Не было слышно там никаких звуков, даже, казалось, весь дворец спорта замер вместе с этой глухой тишиной, будто ожидал чего-то нехорошего.
Немного замешкавшись и с секунду сомневаясь, а стоило ли туда идти вообще, я всё-таки решилась на исследование этой комнаты. Дрожащими и вспотевшими от волнения руками я небрежно стряхнула с себя рюкзак, что в ту же секунду упал на пол. Быстро развернувшись в его сторону, судорожно расстегнула молнию и не глядя, оборачиваясь в сторону длинного пустынного коридора каждую секунду, стала перебирать вещи в поисках телефона. Последний, как назло, упал на дно рюкзака. Когда я победно выхватила его среди кофты и мокрых ото льда и крови коньков, мой лоб уже покрылся испариной, но я и не думала отступать. Застегнув рюкзак и закинув его на плечо, оставив вторую лямку свободно висеть у спины, я включила фонарик в телефоне и перешагнула через порог, в пугающую тьму и неизвестность.
Когда мрак передо мной рассеялся, я, наконец, смогла увидеть, что происходит в этой отчего-то пугающей и наводящей на меня лишь ужас, комнате. Всё было так, словно сюда никто и вовсе не заходил: шторы свисали увесистыми бордовыми волнами, полностью закрывая собой окно. Не было привычных девичьих разговоров, смешков и, иногда даже, сплетен. Эта комната была пуста, непривычно безлюдна, но я везде видела зловещие тени, они словно тянули ко мне свои руки, подозрительно напоминая внешность Алины.
Но нет, Аля и не думала замахнуться на меня с топором сзади, подкравшись тихо и незаметно, подобно каноничному образу маньячки из фильмов ужасов. Я нашла её, когда завернула за угол помещения, где стояли скамейки. Висела многочисленная одежда девчонок, участвующих сегодня в соревнованиях. Но Алина не обратила на меня внимания, когда я вздрогнула от неожиданности, даже взгляд не повела в мою сторону, но причиной тому не была её излишняя занятость или факт того, что она сидит в наушниках. Аля просто смотрела в выключенный телефон, в отражающий некоторые вещи помещения чёрный экран, игнорируя меня.
- Малквова, – позвала её я. – Понимаю, ты сейчас игнорируешь меня, но я хочу понять, что же всё-таки происходит с тобой, Аля?
Алина самоуверенно хмыкнула, но взгляда поднимать на меня всё же не решилась.
- Со мной? А что должно со мной произойти? Я сделала то, что хотела. Первое место тебе точно не занять, а после тебя я по уровню катания. Значит, первое моё.
- Алин, так это ты всё-таки сделала? Стекло зачем-то положила в коньки, что-то стала из себя изображать, испуганная верная подружка – такая была твоя роль сегодня? Но зачем, Аль? Что я тебе сделала такого, что ты предала меня?
- Да, это я подложила стекло. Видишь ли, Несса, для меня ты, как и Молли, как и множество других девочек, с которыми я так поступала, выполняя незамысловатые трюки со стеклом в коньках – лишь куклы, которых нужно откидывать в сторону, устранять и идти к победе, Ванесса.
Я сжала пульсирующую руку так, что костяшки побелели. Злость яростно захлёстывала меня, затуманенное злобой сознание горело, словно в огне. Неужели это говорила мне Алина, моя милая Алина, что была для меня идеальной подругой? Не в силах сдерживать того непонимания и гнева, что накопился во время всего сегодняшнего дня, я, не дожидаясь того, что Аля закончит говорить, крикнула, да так, что у меня самой уши заложило:
- Хватит!
Алина, кажется, хотела что-то сказать – она приоткрыла рот в безмолвном монологе, словно ждала, когда же я успокоюсь, но передумала, резко сомкнула губы и, удивлённо хлопая глазами, взглянула на меня. В её глазах читались и паника, и страх, и недоумение. Но самой явной из эмоций была ярость. Её огоньки адски плясали в глазах Али, она, очевидно, злилась на меня, ведь я была не Молли, и не Лена. Я больше не хотела повторения декабрьской ситуации. Желала выяснить всё не убийством, а лишь маленькими царапинами на теле Алины. Зачем терпеть, лучше разобраться сразу!
Но я почему-то пока что не могла сделать ни шагу к своей цели. Отойдя в самый тёмный уголок комнаты, я молча наблюдала за действиями Алины. Словно пробудившись от странного и долгого сна, она резко вскочила с места и, качая головой, зачем-то ещё раз проверила, задвинуты ли шторы. Она пыталась жаловаться на них мне, но тихий шёпот прежде громкого звонкого голоса едва долетал до моих ушей: иногда мне даже казалось, что она и вовсе просто беззвучно шевелит губами. Когда Аля поняла, что я ей не отвечу, она замолчала, вновь села на скамейку и отклонилась назад, прижимаясь спиной к стене.
- Несса, а ты вообще понимаешь, что я за человек такой? Или будешь, как Мол, вымаливать прощения несколько месяцев?
Яркий луч света с щели в двери осветил лицо Алины. Оно вдруг искорёжилось в неестественной, хищной улыбке; Да, она ждала ответа – а я была не против ответить на её вопрос.
- Ты мне не нужна, Аля. А Молли не смей трогать. – прошипела я сквозь зубы.
Аля хихикнула.
- А то что?
- А то получишь, и немедленно. Молли моя подруга, между прочим! И она, в отличие от некоторых, не предательница!
- Ну да, согласна. Посредственность общается с посредственностью. Да, знаю, проходили.
- На что ты намекаешь?
- На то, что ты такая же посредственность, как и она! А я – нет. Я хочу быть великой, а не такой, как ты. Тебя никто не знает, а обо мне говорят очень много! Я буду великой фигуристкой, в то время как ты, со своей честностью, останешься на дне!
После этих слов Алина победоносно улыбнулась, а меня вдруг захлестнула ранее невиданная злоба. Такая сильная, что я, не осознавая толком ничего, в два прыжка преодолела расстояние между нами, ощущая, как бешено колотится моё сердце. Ярость кипела внутри, всё тело сводило от этого неприятного чувства. Нанося слепые удары по телу Алины, я до боли стиснула зубы, бешено рыча и захлёбываясь в собственной злобе. Затем, уже подготавливаясь к отточенному на двери ударом, я ловко развернулась и ударила Алину ногой. Я не разбирала, по чему я била. Может, в живот, а может, в плечо – но я вложила в этот удар всю свою злобу и ненависть.
Я поняла, что ударила Алину в живот лишь тогда, когда Аля, с горьким и тихим стоном боли, держась за него и согнувшись чуть ли не пополам, с глухим ударом упала на скамейку, продолжая при этом кряхтеть. Я не слышала, что она говорила и не знала, говорила ли она вообще. Уши словно заткнули огромными пробками, лишая возможности слышать. Меня трясло так, как никогда ранее, а руки, совсем недавно сжатые в кулаках, уже дрожали с бешеной силой. Я не думала, что Алина умерла – в комнате было уже не так темно. Нечасто бросала взгляды на неё, распластавшуюся по скамье. Этих взглядов украдкой хватало, чтобы увидеть, как медленно вздымается и опускается её грудь. Она дышала, может, была и без сознания, но точно не умерла. Однако меня интересовало другое – как же её убить, хоть раньше и мысли такой не было.
Эти мысли не давали покоя. Они, как рой саранчи, бьющийся в агонии, врезались в разгорячённый волнением и страхом мозг. С дрожью во всём теле и одновременно, с неистовым желанием повторить, я представляла, как вонзаю нож в её бледную и дрожащую от страха плоть, как кровь ручейком стекает по вязаной розовой кофточке, которую больше некому будет носить. Представляла её глаза: прежде холодные, спокойные и беспечные, при моём ударе они меняются, округляются, в них блещут слёзы. Она боится, рыдает, видит, что меня больше не остановить, но плач вскоре затихает, погружая нас в тишину – она вновь падает на скамейку, но на этот раз, уже навсегда.
Картинки убийства Алины мелькали перед глазами, пока я ходила взад-вперёд по комнате, бросая взгляды на лежащую без сознания Алю. Иногда я ускоряла темп, иногда шла медленнее, но я не могла успокоиться. Тело продолжало трясти, от головы, сквозь позвоночник, к ногам, проходили тысячи электрических разрядов. Ноги, казалось, могли подкоситься в любую секунду, но всё равно несли меня вперёд-назад по комнате, которую я, казалось, за это время уже выучила наизусть. Я боялась что-то делать с Алей, но ещё больше я боялась того, что Алина сделает что-то плохое мне или ещё одной такой «подружке».
Едва мысль о том, что ситуация может повториться, мелькнула в голове, я решилась на отчаянный шаг. Мною руководил не разум, не здравый смысл, а самая настоящая паника. Остановившись на секунду в середине комнаты, я вздохнула и с новыми силами, яростно рассекая руками воздух, рванула к рюкзаку. Он, уже достаточно повалявшийся на полу и весь покрывшийся пылью, встретил меня под скамейкой и я, не обращая внимания на грязь, крепко сжала его в потных ладонях. Судорожно стала искать что-нибудь, похожее на нож или другое холодное оружие. Но нет, там были лишь коньки, лезвие которых едва ли могло бы оставить маленькую царапину на теле, зелёная олимпийка, спортивные штаны и кошелёк. Ничего из этого не смогло бы причинить столь желанного мною вреда Алине.
Тогда я, беспомощно озираясь вокруг, небрежно бросила на пол рюкзак, что ударился о плитку почти бесшумно, и вновь стала что-то искать по комнате. Я не знала, что именно я ищу, как это должно выглядеть, но мне нужно было найти предмет, который смог бы воплотить мои планы в жизнь, и вряд ли обычные вешалки сошли бы для такого.
Я рыскала по комнате, словно зверь в предвкушении добычи, переворачивала вещи с полок вверх дном, выискивала что-то на лавочках и под ними, но ничего не находила. И вот, уже в агонии и в чувстве полной безысходности я подбежала к окну, как вдруг ощутила неприятный укол в руку. Я зацепилась за что-то? Желая поскорее проверить, что внезапно решило ещё больше подпортить мне день, я круто развернулась, выдернула рукав платьица из пасти неизвестного, и увидела, что мне это даже помогло. Передо мной стоял огромный, громадный шкаф цвета дерева с уже запылившимся зеркалом. Я почти не заходила в эту раздевалку и совсем забыла о том, что здесь есть эта громадина, ростом достигавшая потолка. Радостно ухмыляясь, я быстро забыла о том, что деревянная ручка шкафа больно поцарапала мне руку. Облизнула высохшие от волнения и долгого нахождения здесь, в пыльной и душной раздевалке, губы.
Руки мои, что находились в бешеном треморе и не могли толком ни за что ухватиться, зависли в воздухе, иногда цепляясь за ручки дверей шкафа. Я подошла чуть ближе и, невзирая на трясущиеся руки, всё же заставила себя крепко сжать их, после чего уверенно потянула дверцы на себя. Характерный скрип уже стареньких дверей разрезал тишину комнаты – и шкаф послушно отворился, претворяя мне всё, находящееся в нём. Он был почти пуст, лишь кое-где встречались поломанные коньки и порванные платьица да костюмы. Но там лежал и нож. Обычный, кухонный нож с тёмно-серой рукоятью валялся с одиноким заплесневелым кусочком хлеба и пустой банкой из-под сметаны.
Не в силах сдерживать нахлынувшего восторга и волнительного, но радостного предвкушения справедливой расправы над предателем, я даже подпрыгнула на месте. От этого, казалось, проснулась Алина – я услышала, как она что-то проговорила сонным голосом, но, к моей величайшей радости, вскоре вновь захрапела.
Пытаясь не издавать ни звука, я плавно наклонилась к самой нижней полке шкафа, иногда поглядывая на спящую Алю, дотронулась до острия ножа. Острый. Палец тут же обожгла едкая, колющая боль, а на нём выступила маленькая красная капля. Да, это то, что мне нужно. Я судорожно сглотнула, вновь взвешивая все «за» и «против», решилась: да, предатель должен быть уничтожен. С этой мыслью я и взяла потными ладонями нож, словно настоящее сокровище из хрусталя, искренне боясь сломать или испортить, и нервно выдохнула. Горло сковал ком, сердце отбойным молотком билось в груди, но злость всё же взяла верх над здравым смыслом. Я вновь решила убить человека, но на этот раз – во имя справедливости, ради того, чтобы никто больше не страдал от её рук. И ради этой справедливости я готова была на всё.
Глаза завлекло странной туманной пеленой. Воздух отчего-то стал спёртый, повсюду стали мерещиться странные тени. Они раскрывали свои огромные пасти, следили за мной и за моими действиями, и от этих галлюцинаций нож в моих ладонях предательски задрожал. Пытаясь совладать с нахлынувшими эмоциями, я быстро перехватила его правой рукой, крепко сжав рукоять, а сама решила действовать по уже заготовленному в голове плану. Мизинцем правой руки я бережно, и одновременно слегка торопясь, я сняла забинтованное железное подобие протеза с отсутствующего пальца. Оно, послушно поддавшись после третьей попытки, с характерным лязганьем упало на плиточный пол, шумом нарушая мёртвую тишину, что прерывалась лишь храпом Алины.
- Пусть знает, кто перед ней. Она наверняка знает о Раисе Томпевой немало. – прошептала я сама себе.
С самодовольной ухмылкой я ещё раз взглянула на протез, беспомощно валяющийся у подножия шкафа. Почему-то инстинктивно сжала нож ещё крепче. Было страшно причинять Алине вред, но почему-то я была одержима этой идеей, казалось, если я того не сделаю, всю жизнь буду жалеть о том, что не остановила предательницу.
Ещё раз всё обдумав и, решившись на отчаянный шаг, я за секунду преодолела расстояние между нами, после чего села на скамейку рядом с Алю, погрязшую в глубочайшем сне.
Её ждало странное пробуждение. Тихонько, но заметно, я начала дёргать её за рукав вязаной кофточки, которую она так и не успела снять после выступления. Аля открыла глаза и сонным взглядом прошлась по комнате, пока не остановилась на мне: в одной руке я держала нож, а другую просто на скамье, так, чтобы видно было отсутствие пальца – мой отличительный признак.
Очевидно, Аля поняла всё без объяснений – по её бледной и слегка припудренной щеке ручейками полились слёзы. Они ударялись о нож, который я приставила к её горлу, на котором блестела золотая подвеска. Глаза Алины расширились так, что было ощущение, что они вот-вот выпадут из орбит. Она замерла в нервном ожидании.
- Что тебе нужно? Что это, что это?
Её голос трепетал в вопросах, совсем тихо вырывающихся с её дрожащих алых губ.
- Предательница, молчи. – строгим голосом приказала ей я. – Молчи, или я затолкаю этот нож тебе в глотку. Я Рая Томпева.
Алина молча, почти не дыша, перевела взгляд на обрубок, на месте которого мог бы находиться палец, словно проверяя точность моих слов в отличительной черте Раисы Томпевой. Но всё было правдой. Я готова была к тому, в какой ужас она придёт. Успокаивать Алю было вне моей компетенции, поэтому я, держа нож наготове и чуть сильнее надавив его кончиком горло Али, терпеливо стояла, покачиваясь на вновь разболевшихся ногах, в ожидании того, что Алина наконец успокоится. Даже видя то, как она страдает и едва ли не в истерике оглядывается по сторонам и трясёт ногами в чёрных чулочках, ни один мускул тогда не дрогнул на моём лице. Всепоглощающая злость жгла всё живое внутри меня, разгоралась всё сильнее и сильнее, и даже не планировала затихать. Эта наивная надежда в глазах Алины, её страх, который отражался в её дрожащих пальцах и в длинных ноготках, что, подобно барабанным палочкам, всё настойчивее и быстрее били по дереву скамьи, её явное удивление, играли в моей душе злорадством. На моём лице вряд ли могла бы отразиться в тот момент хоть какая-то эмоция, однако внутри воцарилось искреннее ликование. Видеть муки предателя было лучшим, что произошло за сегодняшнее утро. Она и бубнила что-то себе под нос, и откровенно рыдала, цепляясь руками за рукоять ножа – но я держала ту так крепко, что хватка Али была несравнима с моей.
Вдруг она как-то странно успокоилась, послушно, словно прочитав мои не самые лучшие мысли, положила руки на скамейку, и отрешённо уставилась в одну точку. Я даже повернулась вслед за этим взглядом, ожидая увидеть что-то, заинтересовавшее Алину, но лишь обернувшись, я поняла, что она смотрит в никуда.
- Что тебе нужно? – вдруг то ли прорычав, то ли пытаясь кричать, нарушила тишину Алина.
Она словно воспользовалась моим отвлечённым ненадолго вниманием для того, чтобы успокоиться.
Я усмехнулась, едва не смеясь от такой наигранной наивности.
Она, зная, что её тайна о стекле в коньках раскрылась, всё ещё играла роль ангела, который совершенно ни при чём во всех сегодняшних моих бедах. Но я собиралась разрушить этот облик, который она пыталась мне внушить долгое время, ещё со дня нашего знакомства.
- Алина, ты всё прекрасно знаешь. – начала я. – Ты должна понимать, что твоя ложь изначально была обречена на провал. Я бы всё равно узнала, рано или поздно.
Аля, тихо шмыгнув носом и протерев рукавом кардигана красные от слёз глаза, попыталась что-то возразить, но в итоге замолчала, в смущении опустив голову вниз.
- У тебя вечно одна и та же схема, Аля. И ты просто думала, что я такая же дурочка, как Лена или Молли. Но ты просчиталась, Алин. Я не такая, как они. Умею разоблачать ложь, понимаешь? И что бы ты ни сделала, твоя ложь бы в любом случае раскрылась бы. Не мною, так кем-то ещё. Но больше ни одна твоя ложь не раскроется. Её попросту больше никогда не будет.
Алина, молча, ещё раз перевела взгляд на обрубок моего пальца, затем вновь на меня. Она будто проверяла, галлюцинации у неё, или нет. Словно ожидая, что отличительная черта Томпевой внезапно исчезнет, и вместо неё появится обычный палец.
Взгляд Алины метался из стороны в сторону, иногда останавливаясь на моей ладони, а затем вновь скользя по многочисленным полкам, шкафчикам, вешалкам и скамейкам. Она словно всеми силами пыталась не смотреть на меня, однако взгляды наши иногда непроизвольно сталкивались. Все эти встречи взглядами в безмолвии прошли совсем быстро, будучи совершенно недолгими. Наконец голос Али разрушил мёртвую тишину очередным вопросом:
- Получается, что ты – Раиса Томпева? Ты сбежала из тюрьмы месяц назад? Это ты устроила стрельбу в одной из школ нашего города? И это ты всё время притворялась Нессой Авельевой?
Она, заикаясь, быстро проговаривала вопросы, так, что я кое-как могла различить в простом бормотании реальные слова. Иногда она захлёбывалась собственными слюнями, что брызгами летели на мою, совсем новую и незапачканную ранее ничем, одежду. Брезгливо отряхивая одной из ладоней мерзкого вида липкие и вязкие пятна с блестящего чёрного платья, я кивала на каждый вопрос Алины, ведь каждый из них был правдой. Наконец она шумно задышала, вновь всхлипывая, словно пыталась набраться сил для следующего потока расспросов. И вот, писклявый звонкий голос, ещё более жалостный и испуганный, вновь эхом разнёсся по комнате:
- Ты убьёшь меня?
Этот вопрос Алины поставил меня врасплох. Да, моими дальнейшими планами действительно было это, но самую важную часть всего моего плана нельзя было выкинуть просто так.
- Я подумаю над этим. – задумчиво сказала я.
- Подумаешь? А что ты от меня хочешь тогда? – Аля недоумевала.
- Я хочу, чтобы ты ответила на пару моих вопросов. Ты тоже можешь задавать вопросы в процессе разговора, но я бы очень хотела услышать именно твои ответы.
Алина молчала.
- Молчание – знак согласия, Аль. Значит, начнём. С какой целью ты пыталась втереться мне в доверие, если конечной целью не было затащить меня в подвал и зарезать там, а лишь засунуть стёкла в коньки у всех на виду?
Аля что-то прошептала себе под нос. Вновь избегая моего взгляда, отвернулась. Она мычала, трясла головой, выглядела так, словно смертельно боялась отвечать на этот вопрос, но я была непреклонна:
- Отвечай.
Я стала медленно протискивать лезвие ножа ещё глубже, в самое горло. На шее Алины возникло маленькое красное пятнышко. Аля вздрогнула, дёрнулась, её визг разнёсся по всей комнате, ударил в мои уши. Отчего-то больно вдруг кольнуло сердце. Что-то шевельнулось внутри, какое-то немыслимое сострадание к этому ненавистному мною существу, но меня было уже не остановить. Я с хищной улыбкой наблюдала за тем, как Алина тяжело дышит, вцепившись в собственные колени своими острыми чёрными ноготками. Она боялась смотреть на меня, безжалостно воззрившуюся на её беспомощную дрожащую фигурку, опустила голову и не издавала ни слова, будто боялась говорить. А я наоборот, стояла в выжидании её слов, не торопила Алину, но и не хотела задерживаться, проводя время в молчаливом ожидании.
- Ты так и не отстанешь от меня, да?
Она злилась. Ох, эта злость читалась в каждых её движениях пальцами, что яростно барабанили по коленям Алины, даже в её участившемся дыхании, и это предавало мне ещё большей уверенности. Нож в моей ладони ни разу не дрогнул, когда Аля вдруг задала этот вопрос, однако приятнее всего было то, что она, наконец, поняла, что рассказать правду всё же придётся.
- Нет, не отстану. Придётся отвечать, иначе я протолкну этот нож тебе ещё глубже, уже в глотку, и ты сдохнешь. Хочешь?
Алина нервно замотала головой, вновь бегая взглядом из стороны в сторону.
Лезвие ножа угрожающе блеснуло в тусклом свете от щели между полом и дверью. Оно словно вновь напомнило о своём существовании этим блеском полного бесчувствия, передававшегося от него ко мне. Как и нож, который мог своим лезвием делать всё, что угодно, и не чувствовать за это вины, я в любой момент, без всяких угрызений совести, могла бы разрезать плоть Али и чувствовать лишь небывалое облегчение.
От мыслей об этом на лице моём сама собой вырисовалась улыбка предвкушения скорого воцарения справедливости, но Алину это явно разозлило. Она вновь скривила своё милое личико в озлобленной гримасе, и что-то начала шептать себе под нос.
- Я, конечно, всё понимаю, Аля, но может ты всё же ответишь мне?
- Ответить? А ты задавала вопрос?
- Задавала, Аль. Я спрашивала у тебя, почему же ты пыталась втереться мне в доверие. Почему, если можно было и так просто взять коньки и при всех засунуть туда стекло?
Алина потупила взгляд, словно боялась увидеть мои глаза, выжидающе смотрящие в её сторону. Щёки Али рдели, ладони её тряслись, словно её внезапно охватил тремор, губы дрожали так, что внутри меня было настойчивое ощущение, что она вот-вот заплакала бы. При этом ни один мускул не дрогнул на моём лице. Я почему-то точно знала, что должна быть спокойна. Как-то странно прежнее волнение улеглось, и радости тоже не было. Я просто смотрела за тем, как всё происходит, ничего не чувствуя. Словно всё происходящее было голограммой, игрой, один из уровней которой нужно пройти, чтобы стать счастливой.
Аля открывала рот. В безмолвии закрывала его. Она хотела что-то сказать, но кто-то невидимый мешал. Несколько попыток объяснить происходящее были провальными, однако внезапно Алина хрипло выдавила:
- Потому что моя тактика не работает по-другому.
- Тактика?
- Ну да. Моя тактика заключается в том, чтобы подкладывать стёкла в коньки соперницам. Я учитываю и то, что если не привяжу их к себе и не стану «подружкой», взглядом они могут показать рядом стоящим людям, что что-то не так, что какая-то девушка копается в их коньках, а мне лишние проблемы не нужны. Были некоторые, которые орали во весь голос, что рядом с ними стоит «девушка, которая ведёт себя неподобающе». И поэтому я придерживаюсь тактики, в которую попалась и ты. Не могу сказать, что с Молли было легко. С ней было чуть-чуть легче, чем с тобой, ведь она ни разу не приставила нож к моему горлу. Я просчиталась, не поняв сразу, что ты не та, за кого себя выдаёшь. Очень жаль.
- Действительно, жаль. Жаль, что я ничему не научилась и осталась такой же доверчивой, как и была, Алина.
- И что ты сделаешь теперь? Убьёшь меня?
- Наверное, но хочется спросить у тебя ещё кое-что: ты сегодня была такая счастливая, потому что уже знала о том, что победишь?
- Да. А ещё, потому что знаю, что такие идиотки, как Молли, Лена, или даже ты, ничего никогда не поймут. И ты не до конца поняла. Даже убив меня, тебе всё равно никогда не стать лучшей в фигурном катании, а Молли – и подавно. Вы будете лишь на вторых ролях, в то время как я всегда на первых. Меня все любят, хоть и завидуют. А ты, ты – посредственность.