Принцип становления

И вот, я была в своём родном городе. Солнце ослепляло глаза, но не грело душу – в ней было по-прежнему тоскливо и как-то волнительно внутри, ведь я не хотела сразу же идти и выполнять то, что пообещала. Я должна была сходить на кладбище. Почти помнила я, где похоронены убитые во время теракта ученики и учителя. Я молча шла, почти не разбирая дороги, в надежде поймать какую-нибудь проезжающую мимо машину.

- Осторожнее!

Я наткнулась на какую-то незнакомую мне девушку. Темноволосая, с косой, спадающей с хрупких плеч, она смотрела на меня как-то недоумевающе и одновременно дико от злости.

- Простите, я не хотела. – слегка замешкавшись, попыталась я произнести слова извинения. – Может, я как-то смогу загладить вину?

Незнакомка прошлась по мне изучающим взглядом, как-то хитро сощурилась и, не ответив даже на мой вопрос, задала свой:

- Куда едете? Я видела – вы пытались поймать машину. Давайте, я вас довезу? Может, нам по пути?

- На кладбище. Не думаю, что вам туда.

Девушка слегка напряглась, отвела от меня свой пристальный взгляд карих глаз, и словно смутилась: я увидела, как совсем, слегка, едва заметно, стыдливо отлили розовым на ярком солнце её щёки.

- Я подвезу. А вам на какое именно кладбище? – быстро вопросила она.

- На то, где похоронены погибшие 68 школы. – я добавила: – Я не помню название, но знаю, как туда доехать – могу подсказать.

Незнакомка, слегка замявшись, точно вспоминая, не поднимала на меня взгляда. Однако, едва что-то, очевидно, мелькнуло в её голове, она торопливо произнесла, кажется, уже собираясь идти к машине:

- Я помню, и смогу вас довести, конечно. Пойдёмте к машине, пожалуйста.

Я лишь кивнула.

Быстро шагая, мы скоро подошли к какой-то машине. Белый джип сиял на солнце, и, казалось, блестел, а кристально-чистые окна отразили меня и мою попутчицу, точно зеркала.

- Садитесь. – ласково пригласила меня незнакомка.

Я послушно села в машину. Девушка захлопнула за мной дверь, а затем села в автомобиль сама. Недолго погодя, вставив ключ в зажигание, девушка, маневрируя машиной сквозь маленькие клумбы и остальные машины на парковке, повезла меня к кладбищу.

Я не узнавала этих мест: девять лет назад, когда мы с Димой и остальными сбежавшими проходили мимо них, места возле кладбища были густо заселены маленькими домиками, слышались голоса людей. Теперь же все эти дома казались какими-то зловещими, ужасными – деревья, которым, казалось, не было конца по обе стороны от машины, теперь смотрели на меня, точно насупившись.

Внезапно моя попутчица резко повернула руль – с ним, громко свистя колёсами, повернул и джип. Теперь, вместо заасфальтированной дороги, была лишь коричнево-бурая земля да ямы, переполненные лужами.

Не желая смотреть и даже думать, как всё это придётся проезжать, я опустилась спиной на кресло. Школа! Та, старая школа, не искажённая выбитыми окнами, а после – новеньким, но каким-то ледяным, бесчувственным ремонтом, старая школа, где погибшие ещё были живы, старая школа, где можно было всё изменить – как же это было давно! Теперь единственное место, где я могла увидеть их – это кладбище. Ужасное, тёмное кладбище! И всё это было из-за меня. Зачем, зачем я всё это сделала? Почему не смогла найти в себе сил, чтобы сделать как-то по-другому – был же вариант? А теперь, как бы я ни старалась, ничего больше поменять нельзя.

Из этих мыслей меня вытащил свист колёс – машина остановилась. Я прильнула к стеклу, рассматривая: железные ворота кладбища, открытые, точно приглашающие меня к себе, точно были сотканы из тьмы. Повсюду разносился, бил в уши, звук карканья ворон, деревянные кресты молчаливой скорбью воткнуты были в сырую, кладбищенскую землю.

Как-то стало обидно, ужасно больно за тех, кого я убила. Как-то стало невыносимо тяжело даже вздохнуть – эта боль разносилась по телу, точно змеиный яд, но я поспешила выйти из машины, почти выбежала, громко хлопнув дверью, желая просить прощения у тех, кто, наверное, всё равно меня бы не услышал.

- До свидания. Я, наверное, должна заплатить и...

Как-то не нарочно говоря собственные мысли, я рыскала пальцами по карманам джинсов и толстовки, пытаясь отыскать сквозь телефон, наушники и ненужный мне уже билет, кошелёк.

- Ничего не надо. – остановила меня попутчица. – Может, мне пойти с вами?

Только не это! Но объяснять долго нельзя – нужно было бежать!

- Нет, не нужно. До свидания!

Последние слова прокричала я точно в пустоту: они исчезли, словно испарились, скрывая меня за тёмными, мрачными крестами кладбища; казалось, я не шла – топталась на месте, я словно тонула в грязи, как в болоте. Лил дождь. Капли мелодичным цокотом ударялись о мою толстовку, но я не останавливалась. В зловещем сумраке не было видно ничего.

Промокшая и увязшая ногами в земле, которая лишь мокла с каждой секундой, я пробиралась сквозь деревья, листья, ветки. Откуда-то на влажной, мокрой земле, взялись большие доски, через которые я с трудом могла переступать. Но я шла. Шла, невзирая на дождь, невзирая на эти доски, на то, что устала пробираться сквозь уже давно не убранное кладбище. Я знала, шла, почти наощупь. Я не очень помнила, где похоронили тех, кто был убит в тот злосчастный день. Но, казалось, ноги сами несли меня к нужным могилам – я ни разу их не видела, ни разу не ходила по этим дорогам, лишь помнила, как кто-то говорил о них, но именно сейчас я вытягивала из памяти каждое слово. «Повернуть... направо... затем идти прямо... нужно выйти к могилам, они находятся рядом друг с другом...». Эти слова точно барабанили в голове, эхом разлетались в ушах, этот голос – почему-то женский, я совсем не помнила даже лица того, кто это говорил, но я шла, точно вспоминая и ориентируясь по этим словам, как по навигатору.

Где-то гремел гром, вороны раздавали свои карканья точно совсем рядом со мной. Но мне было всё равно – увязая кроссовками в грязи, я остановилась и подняла взгляд: я оказалась возле двадцати могил. Серо-бурых камней и крестов, расположенных рядом, с фотографиями, а под ними – табличками с инициалами погибших. Казалось, им и солнца было не нужно: даже, будучи серыми, они, казалось, были светлыми своею истинной невинностью. И всё стало размытым, незаметным для меня – лишь эти могилы и мучительные воспоминания сейчас казались мне самыми главными. Я бросилась к ним, то ли визжа, то ли крича. Подбежала ближе, резко выдернув кроссовок из-под мокрой земли. Стало мне всё равно на дождь, на то, что земля совсем намокла: я упала на колени, безудержно рыдая перед могилами людей, которых лишила жизни. Невинных людей, у которых были планы на жизнь, которые столько ещё хотели сделать!

Я крепко прижимала ладони, все уже почерневшие от сырой земли, к каждой из могил, задыхаясь от безудержных рыданий. Я чувствовала, как сердце точно пронзают тысячи игл, и каждая из них пронзает насквозь, образует дыры, кровоточащие раны. Перед глазами, точно в замедленной съёмке, я видела лица. Лица погибших. Они казались такими милыми и невинными, жестоко уничтоженными мной ради какой-то глупой, не нужной никому, цели!

- Простите меня!

Мой крик раздался в мёртвой тишине кладбища. Я вздрогнула от собственного осипшего, дикого голоса, чувствуя, как слёзы, подобно кипятку, обжигают щёки. Но вдруг насторожилась: в тишине кладбища вдруг раздался чей-то всхлип. Короткий, но заметный для меня. Шмыгнув носом, я механически развернулась, стала вертеть головой по сторонам, оглядываться, желая найти источник звука. Наконец, взгляд мой упал на тёмную тень. Сначала я, моргнув, подумала, что это галлюцинации. Но, присмотревшись, поняла – рядом с одним из крестов, слева от меня, стоял человек. Я не могла рассмотреть лица, однако точно отметила, что он так же, как и я, не подготовился к дождливой погоде – рядом с ним не было зонта, да и толстовка вряд ли могла сойти за дождевик. Человек сделал шаг ко мне, а я лишь сидела на месте, с мокрыми от слёз щеками и лишь могла гадать, кто это. Сквозь мелко накрапывающий дождь и затянувшееся тучами небо было трудно рассмотреть подробнее, но, чем ближе этот человек подходил ко мне, тем легче было понять, кто ко мне подходит. Я вздрогнула всем телом, больше не ощущая биения сердца. Нужно было свериться, проверить точно, но сердце подсказывало, что и проверять не надо – слишком уж хорошо знакомы были. Да, этот человек поменялся, даже очень, однако черты лица так и остались похожими. Черты лица, присущие лишь одному человеку – Диме.

Я вскочила, отряхивая руки от кладбищенской земли.

- Дима? – осипшим и недоумённым голосом выдавила из себя я.

Он кивнул.

Это был Дима, мой Дима! Он поменялся, но точно он – даже кивнул!

Димка растерянно улыбался, глядя на меня, а я замерла, не в силах больше ничего сказать. Мы оба, кажется, не верили в эту встречу. Я не знала, кто не верит больше, но с каждой секундой я всё больше и больше уверяла себя в том, что это – он. Хотелось обнять его, почувствовать его объятия – всё-таки, не виделись одиннадцать лет! Но я сомневалась. А Дима, кажется, точно прочитал мои мысли, даже не стал спрашивать разрешения: подошёл и крепко обнял. А я, попытавшись хотя бы немного вытереть руки, обняла его в ответ.

- Раечка, милая, я так ждал! – говорил мне он.

- Не представляешь, как я скучала! – отвечала ему я.

Казалось, время замерло, остановилось, точно давая нам ещё больше насладиться этими объятиями. Мы лишь крепче вжимались друг в друга, и я не могла найти в мире ничего важнее этого момента.