НЕИЗВЕДАННОЕ

— Три, вообще-то.

Я замираю от звука этого саркастического тона.
Нет. Нет. Нет.
Этого не может быть...
Низкий смешок вырывается из его горла.

— То есть три Пулитцеровские премии. Но, конечно, если вы считаете, что ваш iPhone может превзойти мой Nikon, то сэкономлю себе одиннадцать часов в самолете с вами.

Рада, что я не единственная, с кем он груб, даже если она этого заслуживает.
Саманта выглядит довольно взволнованной, когда поворачивается лицом к мужчине, которого она только что большую часть пяти минут высмеивала. Ее лицо побледнело, когда она поднимается на ноги в знак приветствия. Говорю себе последовать ее примеру, но не могу. Здесь, на полу, наполовину скрытая журнальным столиком, я в безопасности. Может быть, если останусь здесь, то смогу притвориться, что человек с этим голосом – невероятно грубым, невероятно знакомым голосом – не тот человек, которого больше всего боюсь увидеть снова.

— Мистер Чон, — протягивает Саманта, разбивая мои надежды в пыль. — Спасибо вам за то, что вы наконец присоединились к нам. Я прошу прощения, если вы неправильно истолковали мои предыдущие слова. Это была безвкусная шутка. Я, конечно, не хотела вас оскорбить...

Он фыркает.

— В любом случае, — Она громко сглатывает. — Может быть, мы отправимся в путь?

Не дожидаясь его ответа, она поворачивается и бежит к своему мужу. К сожалению, у меня нет такого пути к отступлению. Я не отрываю глаз от книжки-раскраски, но все мое внимание приковано к нему.
Снова раздается веселое фырканье, которое быстро переходит в насмешку недоверия.

— Опять ты? Это становится все интереснее и интереснее...

Он заметил меня.
Это тревожное осознание сопровождается звуком тяжелых мужских шагов, пересекающих комнату. Они приближаются... приближаются... и еще ближе, пока не останавливаются около края журнального столика, всего в нескольких дюймах от того места, где я сижу на полу как ребенок. Может быть, если я зажмурю глаза и притворюсь, что его здесь нет, он исчезнет.
Не смотри вверх, не смотри, не смотри.

Он ждет мгновение, затем опускает свой вещевой мешок в поле моего зрения, пока он не оказывается рядом с моим рюкзаком. Мой взгляд останавливается на зеленом полотне. Пальцы стали такими липкими, что едва могу удержать карандаш в руке.
   Софи продолжает рисовать, не замечая разворачивающейся вокруг нее взрослой драмы.
Молчание затягивается, и воздух между нами становится тяжелым. Я едва осмеливаюсь дышать, не говоря уже о том, чтобы пошевелиться. Чувствую на себе его взгляд, ждущий, когда подниму голову. Мое сердце бьется, как кузнец на наковальне.

— Присмотри за моей сумкой, ладно? — спрашивает он у моей макушки сдавленным голосом.
— В прошлый раз, когда я оставил ее без присмотра, какая-то девушка пыталась украсть ее у меня.

Он разворачивается и уходит, не сказав больше ни слова.
Оранжевый мелок цвета заката ломается пополам в моей руке.
Внезапно мое идеальное путешествие в рай начинает напоминать ад на земле...

Т У Р Б У Л Е Н Т Н О С Т Ь

— Могу я вам что-нибудь предложить? Перекусить? Что-нибудь выпить?

— Нет, спасибо, — поднимаю свою банку диетической содовой. — все еще работаю над этим.
...и уже припасла две в своем рюкзаке на потом.

Симпатичный бортпроводник кивает и идет дальше по салону, проверяя, не нужно ли кому-нибудь еще освежиться коктейлем. Я снова перевожу взгляд на ближайший иллюминатор.
    Признаюсь, я была расстроена тем, что не получила место у окна во время моего первого полета. Как оказалось, зря – на высоте тридцати пяти тысяч футов не так уж много интересного. Только куча облаков и бесконечная полоса постоянно темнеющего горизонта. Тихий океан находится где-то далеко под нами, становясь все темнее с каждым часом, пока мы преследуем закат по небу.

Пристально слежу за растущей темнотой, поскольку не смею бросить взгляд куда-либо еще. Не тогда, когда на сиденье прямо напротив меня расположился некий нежелательный персонаж, имя которого не должно быть названо, ожидающий очередного шанса поиздеваться надо мной.

Вздыхаю и потираю свою больную шею. Возможно, она болит из-за того, что я отворачивалась от него последние пять часов. Когда мы садились в маленький самолет, надеялась, что смогу избежать встречи с ним. Подумала, что там будет место сзади, подальше от остальных пассажиров, где мы с Софи могли бы спокойно продолжать раскрашивать.
Не судьба.

Самолет гораздо меньше, чем я ожидала. После моего первого полета на «Боинге-747» он больше похож на левитирующую консервную банку, чем на настоящий самолет. Его длина не может превышать сорока футов, и большую часть этого пространства занимают кабина пилотов в передней части, кухня для бортпроводников в задней части и две ванные комнаты. То
небольшое пространство, которое осталось для нашей группы из десяти человек, было спроектировано с учетом интересов общительных пассажиров – вместо стандартных мест в ряду, вдоль стен самолета расположены диваны и удобные ковшеобразные кресла, сгруппированные вместе для максимального общения в полете.

Как только мы поднялись на борт, Сет и его коллеги-руководители Flint Group рассредоточились в главной секции зала ожидания в передней части самолета. Они все настолько похожи, что я не могу их различить – пятеро мужчин лет сорока, со стандартными стрижками и забытыми мной именами.
Остальная часть нашей группы была посажена в хвостовую часть, в уютно расположенные четыре кресла вокруг общего кофейного столика. К моему большому ужасу, когда я пристегнула Софи к сиденью рядом со своим, Саманта устроилась напротив своей дочери...
Остается только одно свободное место.
Прямо напротив меня.
Угадайте с одного раза, кто на нем сидит.

Возможно, все было бы не так плохо, если бы Саманта не проглотила снотворное вместе со своим бокалом шардоне через десять минут после взлета. С тех пор она пускает слюни на подушку для шеи, плотно закрыв глаза маской для сна. Софи тоже спит, свернувшись в маленький комочек и укутавшись в пушистое белое одеяло. Таблетка от тошноты, которую она проглотила, вырубила ее почти сразу, как мы поднялись на борт.
Яблочко от яблоньки.
Даже группа Flint Group в конце концов дают отдых своим деловым начинаниям – через несколько часов полета замечаю Сета, дремлющего в оцепенении, его лицо напряжено даже во сне. У его коллег похожие выражения. Наверное, им снятся сны о размере прибыли и слиянии компаний.

Я знаю, что мне следует немного отдохнуть, но, как ни стараюсь, не могу заставить себя закрыть глаза, даже когда небо за моим окном темнеет и стюардессы приглушают свет в салоне. Я почти жалею, что не воспользовалась предложением Саманты, когда она протянула в мою сторону дополнительную таблетку снотворного, настолько обыденно, что можно было подумать, будто это мятная конфета.

Время от времени слышу, как мужчина напротив меня шевелится в своем кресле и облегченно вздыхает. Слабый свет экрана его ноутбука – единственный источник света во всем самолете. Я не поворачиваю голову вперед уже пять долбанных часов, боясь, что он заведет еще один ох какой неприятный разговор, но даже игнорирование его присутствия не может устранить странные разряды, проходящие по салону. Есть что-то странное в том, что только двое остались бодрствовать, запертые вместе в напряженной тишине. Заряд затянувшейся враждебности от нашего предыдущего общения все еще гудит, между нами, наряду с чем-то еще, чему не могу дать определение. Ощутимое напряжение.
Темнота заставляет мои другие чувства работать с излишней чувствительностью, и каждый
его звук – от вздохов, слетающих с губ, до приглушенного удара черных джинсов о кожу – бьет по моим барабанным перепонкам, как молоточек по гонгу.
Он очаровал меня и даже не пытался.
Насколько это раздражает?

Я меняю позу в своем кресле с откидной спинкой, выгибая спину и вытягивая руки над головой. Это так приятно, что тихий звук удовольствия срывается с моих губ, когда скованность спадает с моего позвоночника. Стон едва слышен, но в настойчивом щелканье клавиш ноутбука Чона возникает небольшая пауза, как будто это отвлекает его внимание. К тому времени, когда мои руки снова складываются на коленях, его нажатие клавиш приходит в норму, и я убеждаю себя в том, что все это было в моей голове.
Если ты следишь за каждым его движением, это не значит, что он следит за твоими, Лиса. Твой лишенный сна мозг все выдумывает. Соберись.

С усилием выбрасываю его из головы и крепко зажмуриваю глаза. Мягкие кресла в самолете бесконечно удобнее, чем узкое среднее сиденье, в которое я втиснулась во время перелета из Бостона в Лос-Анджелес. Мои глаза, наконец, тяжелеют, когда внезапный толчок турбулентности сотрясает кабину.
Я мгновенно просыпаюсь.
С кухни раздается грохот – это падает поднос. Мои глаза широко раскрываются, а пальцы впиваются в подлокотники, как когти, – рефлекс для борьбы с ощущением внезапного свободного падения. Я даже не могу сформировать крик ужаса, когда мы падаем – в легких не осталось воздуха. Мой желудок подскочил в грудную клетку и поселился в горле.
Вопреки распространенным историям про ощущение близости к смерти, моя жизнь не промелькнула перед глазами. Нет никакого ряда ярких школьных воспоминаний – выпускной и игра на выпускном, выпускной бал и мой первый поцелуй с Клинтом, когда центральная консоль впилась мне в ребра после того, как он отвез меня домой с тренировки чирлидеров на своем грузовике прошлой осенью. Единственная мысль в моей голове: «Мама убьет меня, если я погибну в авиакатастрофе!», что, возможно, является самой глупой мыслью за все семнадцать лет моей жизни.
Не совсем подходящее выражение для конца жизни.

К счастью, пилот, который явно гораздо более хладнокровен, чем я, корректирует наш курс так быстро, что спящие пассажиры едва успевают моргнуть, прежде чем мы снова плавно летим. Через окно я наблюдаю, как крылья выравниваются, и говорю себе, что хватит готовиться к гибели. Это был всего лишь толчок.
Самолеты не могут так просто упасть с неба, Лиса.
Дыши.
Вдох и выдох.

— Приношу свои извинения, господа, — голос капитана трещит по громкой связи. — Мы столкнулись со шквальным ветром, но собираемся сделать все возможное, чтобы избежать худшего, отклонившись от курса примерно на пятьдесят миль. Не волнуйтесь, мы приземлимся на Фиджи лишь на несколько минут позже вашего запланированного прибытия. Тем временем держите ремни безопасности надежно пристегнутыми. В течение следующего часа возможна некоторая турбулентность.

Я делаю глубокий вдох и проверяю, хорошо ли пристегнут ремень безопасности на животе Софи. Она все еще крепко спит, положив руки на подушку под головой. Я убираю прядь волос с ее щеки, затем откидываюсь назад и затягиваю свой собственный ремень. Он кажется болезненно неэффективным, эта тонкая привязь против гравитации, особенно когда несколько мгновений спустя мы столкнулись с очередной тряской.        Моя банка содовой дребезжит на маленьком приставном столике, а сердце скачет в груди. Я смотрю, как молния рассекает темное небо за иллюминатором. Это кажется слишком опасно.
Мои пальцы крепко сжимают кожу сиденья, когда мы проносимся по воздуху со всей грацией тачки на грунтовой дороге. Несмотря на роскошные условия, как сказала бы Саманта,
частного полета, не могу отрицать, что сейчас чувствовала бы себя гораздо безопаснее в реактивном самолете.

Я оглядываю салон, чтобы отвлечься. Саманта настолько одурманена, что не шевелится несмотря на частые толчки турбулентности. Все руководители Flint молчат и неподвижны в затемненной передней части. Стюардессы пристегнуты ремнями к своим откидным сиденьям. Остается только...
Он.