НЕИЗВЕДАННОЕ

П О Д В О Д Н О Е    Т Е Ч Е Н И Е

Я люблю воду.
Я провела шесть летних сезонов, преподавая уроки парусного спорта – обучая молодежь Нью-Гэмпшира тонкостям направления ветра, завязывания квадратных узлов, опрокидывания двухместных «SunFish». Вы не возьметесь за такую работу добровольно, если вам не нравится быть мокрым.
Я жила ради этих солнечно-соленых летних дней. Бронзовые руки и ноги, выгоревшие на солнце волосы. Кончики пальцев превращались в чернослив от слишком долгого пребывания в океане. Каждое утро проплывала от причала до своей маленькой парусной лодки менее чем за минуту и пересекала половину гавани за то же время, которое потребовалось бы любому другому человеку, чтобы прикрепить весла к шлюпке. Погруженная под воду, мои движения были легкими, я представляла себя русалкой или селки из ирландских легенд, которые рассказывала мама.
Люблю воду.
Поправка: я любила воду.
...до того момента, пока мы не врезаемся в нее.

Никогда не забуду, как она выбивает дыхание из моих легких, словно удар в живот. Как она тянется ко мне водянистыми пальцами, увлекая на глубину вместе с разваливающимся фюзеляжем. Мы ударяемся с силой, которая сотрясает мои кости и вырывает каждую молекулу воздуха из легких. Маленькая ручка Софи вырывается из моей хватки. Единственная причина, по которой могу держаться за аварийный плот – это ремень, затянутый вокруг моего запястья.
Самолет наполняется так быстро, что я даже не успеваю сделать вдох, прежде чем вода хлынет со всех сторон. Я хватаюсь за ремень безопасности, а моя голова мечется из стороны в сторону в поисках Софи и Саманты.
Они просто... исчезли.
Кабина треснула посередине, разорвавшись на две части, как банка из-под газировки в одной из тех поздних ночных рекламных роликов о дорогих ножах. Слышу, как трещит металл, когда передняя часть самолета отваливается, засасываемая на дно океана. Происходит вспышка серебра, как будто свет ловит чешую рыбы, прежде чем она исчезает из виду, погружаясь в темные глубины Тихого океана. Это лишь вопрос времени, когда хвост последует ее примеру.

Я должна выбраться отсюда.
Срабатывает датчик давления спасательного плота – с шипением от сжатого воздуха он надувается и устремляется вверх. Ремень, все еще обмотанный вокруг моего запястья, угрожает оторвать мне руку, когда меня тянут за ним, как беспомощную рыбку на крючке. Я бы вынырнула на поверхность, если бы могла понять, где она. Здесь нет ни света, ни воздуха, ни указателей верх или низ.
Я – метеор в космосе, дрейфующий без направления, мой курс задан гравитационным притяжением плота.
Мои легкие горят в груди, требуя кислорода. Черные точки взрываются у меня перед глазами. Если в ближайшее время не переведу дыхание, то потеряю сознание. Мои губы раскрываются, отчаянно нуждаясь в воздухе, и соленая вода хлещет в рот. Понимаю, что один глоток решит мою судьбу, но ничего не могу сделать, чтобы остановить это. Мои конечности не слушаются. Тело больше не подчиняется.
Кажется, я вижу какой-то свет, отблеск бури на поверхности, но уже слишком поздно. Вода льется мне в горло, в легкие. Она уносит последние нити моего сознания, не дает ногам брыкаться, замедляет сердцебиение до нуля. Чувствую, что проигрываю борьбу за выживание, когда этот слабый огонек надежды наверху исчезает из виду, и мои глаза закрываются.
И затем...
Меня нет.

* * *

— Дыши, черт бы тебя побрал! Дыши!-
Чей-то рот прижимается к моему, вдувая воздух в мои легкие. Руки на моей груди, бьют по грудной клетке ровными ударами.
— Давай же! Ты не можешь умереть у меня на руках!-
Его губы теплые. Как и его руки, они обхватывают мое лицо, зажимая нос, пока он возвращает меня к жизни.
— Останься со мной. Пожалуйста.

Отрывистые струйки воздуха бьют меня по щекам, когда он толкает меня в грудь с новыми усилиями. Он – система жизнеобеспечения, состоящая из одного человека, поддерживающая мою жизнь силой воли. Его слова сопровождаются ритмом его рук.
— Останься. Со. Мной.

Голос неровный. В нем слышится отчаяние.
Я знаю этот голос...
Я задыхаюсь, когда соленая вода поднимается по горлу и выплескивается из рта. Половина Тихого океана вытекает из моего носа, а влажный кашель сотрясает тело. Я захлебываюсь и хриплю, пока горло не начинает гореть, пока каждая капля не вытечет из моих легких. Сознание медленно возвращается. Чувствую себя ошеломленной, все еще полумертвой. И откровенно шокирована тем, что я не труп на дне океана.

Постепенно начинаю понимать, что меня окружает. Наполовину надутый спасательный жилет, прижатый к моей груди. Странное ощущение плота подо мной, раскачивающегося с каждой волной, как большая водяная кровать. Холод моей влажной кожи, насквозь промокшей от моря и продолжающегося дождя. Сильные руки вокруг меня, обнимающие мою голову и плечи, теплые, крепкие и живые.
Я жива.
Мои глаза распахиваются. Смотрю вверх, в зеленые радужки, сузившиеся от шока и страха. Кончики его пальцев прижимаются к моей коже, впиваясь в нее достаточно сильно, чтобы вернуть чувство в мои онемевшие руки.
Ч. Чон.
Мой незнакомец из самолета, мой засранец из аэропорта.
Мое спасение в бурю.

— Я держу тебя, — заверяет он меня, голос низкий от беспокойства. — Ты в порядке.

Хочу рассмеяться.
Я не в порядке. Все это не в порядке.
Он видит панику в моих глазах.
— Просто дыши. Дыши. Вдох и Выдох.

Это не просьба – в его словах чувствуется стальной подтекст. Безошибочный приказ. Я нахожу некоторое утешение в его власти. Глядя в его глаза, на притворное самообладание, которое он изобразил в своих чертах, срабатывает какой-то давно укоренившийся детский инстинкт, тот самый, который подсказывает мне искать взрослого в кризисной ситуации, потому что, конечно, взрослый будет знать, что делать.
Конечно, я с десяти лет знала, что это чушь собачья. По правде говоря, взрослые редко знают, что делать, как и все мы – обычно они просто немного лучше скрывают свою панику. Но в этот момент мне все равно. Глядя в глаза человеку, который одной рукой вырвал меня из цепких объятий смерти, почти могу притвориться, что я не совсем разваливаюсь по швам. Что моя жизнь не стала напоминать вступительный акт моего самого нелюбимого фильма с Томом Хэнксом.
Он знает, что делать. Он все исправит.

Дождь непрерывно падает мне на лицо, когда прерывисто вдыхаю, горло все еще горит от морской воды, и смотрю, как молния разрывает небо. Вздрагиваю, когда через несколько секунд гром сотрясает воздух. Шторм все еще бушует вокруг нас. Волна обрушивается на наш плот, заливая нас обоих. Из моего травмированного горла вырывается испуганный крик, когда думаю о том, что произойдет, если мы перевернемся.
Я не могу вернуться в эту воду.

— Эй, — бормочет он, поняв мой ужас. — Я держу тебя.

Его руки переходят с моих рук на лицо, смахивая мокрые пряди волос с моих глаз. Я не слезаю с его колен, где меня баюкают, как ребенка после кошмара. При любых других обстоятельствах мне было бы неловко находиться так близко к нему. Но сейчас, все еще не оправившись от катастрофы, все, что чувствую – это безумный ужас.

— Ты со мной, — повторяет он, с пылким обещанием. — Мы переживем это.-
Не сводя с него глаз, делаю еще один неровный вдох.
— Ты меня слышишь?

— Я... — Слово застревает в моем воспаленном горле. Я прочищаю его и пытаюсь снова. — Я слышу тебя.

— Хорошо. Ты можешь сесть?

Моя голова качается в его руках, в согласии.
Он бесконечно нежен, когда усаживает меня в сидячее положение, прислонив спиной к надувной стене. Сдерживаю протест, когда он отпускает меня, чувствуя себя гораздо безопаснее в его объятиях. Он мой единственный источник уверенности в этом хаосе.
Я прижимаю руку к своему ноющему виску.

— Я... не помню...

— Ты была в отключке, когда я добрался до тебя, так что могла удариться головой, но я не вижу крови... — Он присел рядом со мной, внимательно осматривая на предмет других повреждений. — Твое запястье все еще было обмотано веревками плота. Если бы не это и твой спасательный жилет... — Он замолкает.

Я была бы мертва.
Я прочищаю горло.
— Не думаю, что ударилась головой. Мне просто... не хватало воздуха. Когда мы разбились, под водой было так темно. Не могла понять, в какую сторону двигаться. Не смогла... — Я прикусываю губу, чтобы сдержать свои слова – слова, которые не смею позволить себе произнести, о маленькой ручке, которая вырвалась из моей. Я все еще чувствую ее маленькие пальчики, призрачную хватку.
Призрачный захват.
Я не смогла удержать ее.
— Кто-нибудь еще... — Я не могу спросить, но должна знать.
  Мои глаза обводят пространство пустого плота, и думаю, что у меня уже есть ответ, каким бы ужасным он ни был.
На борту было пятнадцать человек, включая экипаж. Несомненно, другим удалось выбраться. Наверняка не только мы двое...

— Ты единственная, кого я нашел. — Между его глазами появляется морщинка, и он, кажется, напрягается. — Пока что.

Он карабкается обратно к краю плота, хватаясь за спасательные веревки, когда огромная волна угрожает перевернуть нас. Я хватаюсь за него, когда обрушивается еще одна волна, с силой бросая нас в сторону.
Мой желудок выворачивается наизнанку.
Сосредотачиваюсь на своем спасителе, а не на собственной панике. Он прислоняется к надувной стене, щурясь в темноту. Нет никаких признаков самолета в воде, как и кого-либо из других пассажиров. Трудно вообще что-либо разглядеть, за исключением тех коротких мгновений, когда молния озаряет мир.
   Ухватившись за страховочные веревки, подтягиваюсь к нему и пытаюсь осмотреться. Сначала ничего нет. Ничего, кроме дождя и неумолимых океанских волн, пенящихся на гребнях. Но потом вдалеке мелькает цвет – что-то желтое. Единственный лепесток маргаритки, плавающий в чаше с чернилами.

— Там!

Мой голос срывается на полуслове, я вытягиваю руку, безумно указывая в сторону, когда над головой гремит гром.
— Что? — кричит он, перекрывая воющий ветер.

— Мне кажется, я кого-то видела!

— Где? Я ничего не вижу.

— Жди молнии!

Через несколько секунд по небу проносится еще один удар молнии. Сердце заколотилось в груди, когда увидела вспышку желтого цвета в пятнадцати футах от нас на волнах. Спасательный жилет. Там определенно кто-то есть.
На этот раз он тоже видит. Мы зовем, но ответа нет. Если там все еще живы, то либо без сознания, либо не могут добраться до нас самостоятельно.
Это значит… один из нас должен помочь.
Чувствую, как он напрягается рядом со мной, когда то же самое осознание пронзает его.

— Я пойду.

— Но... — Я делаю глубокий вдох, но пресекаю свои собственные возражения, когда мой взгляд скользит к нему.

Вижу, как в его глазах борются страх и надежда – возможность того, что есть еще один выживший, взвешивается против перспективы покинуть плот, чтобы спасти их. Уверена, что в моих собственных глазах идет такая же война. Пока я наблюдаю, он избавился от всех эмоций и обмотал одну из аварийных веревок вокруг своей груди. Дрожащими пальцами он пытается торопливо завязать узел.

— Нет. — Он замирает, когда я говорю, поднимая брови. — Не так. Он не выдержит.

Наклоняюсь вперед и выхватываю веревку из его рук. Продеваю конец в ближайшую петлю ремня на его черных джинсах, затем продеваю его в остальные, один за другим. Мне приходится наклониться и обхватить его руками, чтобы дотянуться до тех, что у него за спиной. Мы практически обнимаемся, пока мои руки работают, моя голова прижата так близко к его груди, что чувствую, как бьется его сердце под моей щекой. Я едва дышу, пока вся его талия не оказывается полностью подвязанной и не отстраняюсь.
Снова обретя способность дышать, завязываю правильный булинь. Я делала это миллион раз – научила миллион человек в лагере. И все же мои пальцы дрожат, когда затягиваю узел.

— Вот так. — Мои глаза смотрят на него. — Это тебя удержит.-
Он стоически кивает.
— Ты... — Я сглатываю. — Когда ты доберешься до... — Не могу заставить себя произнести тело. — Позови. Я потяну тебя обратно.

Еще один кивок.
Прикусываю внутреннюю сторону щеки, стараясь не показать страх на своем лице. Страх за него. Страх за себя. Страх, что он больше не выйдет из воды, как только войдет в нее.

— Если ты не вернешься через пять минут...

— Начинай тянуть, — бормочет он, не сводя с меня глаз. — Но я вернусь.

Ничего не могу с собой поделать. Протягиваю руку, хватаю его за руку и сжимаю.
— Обещаешь мне?

Он не обещает. Даже не кивает. Но его рука крепко сжимает мою, до белых костяшек, и в тот же миг чувствую, как, между нами, что-то зарождается. Связь. Не любовь, не дружба, не уважение, даже не сострадание или вежливость... а выживание.
    Если политика порождает странных любовников, то авиакатастрофы, безусловно, создают самых маловероятных союзников.

Его пульс колотится в яремной вене. Тик, так, тик, так, как бомба, которая вот-вот должна взорваться.
Он боится.
Я чувствую это в его хватке, вижу в глубине его взгляда. Хочу сказать ему, чтобы он остался со мной, в этом хлипком плавучем убежище. Быть эгоисткой. Позволить тому, кто там, найти свой собственный путь к спасению.
"Не оставляй меня здесь одну!"
Я сдерживаю слова.
Он проглатывает свой страх.
Мы одновременно опускаем руки и поворачиваемся бок о бок лицом к бушующей воде. Едва дыша, ждем, когда очередная вспышка молнии укажет путь. Когда она появляется, вытягиваю указательный палец, чтобы направить его, но он уже в полете. С плеском падает в воду и начинает плыть, его сильные движения рук режут как нож. Волна разбивается, и я теряю его из виду. Паника захлестывает меня.
Где он?