НЕИЗВЕДАННОЕ

Я могу различить его силуэт только во время вспышек молний. Понемногу вытягиваю веревку, пока океан поглощает его. Мои ногти вырезают полумесяцы на ладонях, пока жду, глаза напряжены в темноте, уши внимательны к каждому звуку. В течение долгого времени нет ничего, кроме завывания ветра, трения веревки о мои влажные ладони, хлещущих волн, которые заливают меня, дождя, который наполняет плот водой на несколько дюймов. Высокие трубчатые стенки плота не пропускают большую часть океанских брызг, но все же значительная их часть хлещет по моим согнутым ногам. Подол моего голубого летнего платья развевается вокруг меня, полупрозрачный, как медуза.     Чувствую, как пронзает шок, когда вижу свои босые ноги. Я потеряла обе сандалии во время своего бешеного движения к поверхности. Я даже не обратила на это внимания, что говорит о моем душевном состоянии.

Истерический смех вырывается из моего живота. Ничего не могу с собой поделать – вид моих накрашенных розовым ногтей на ногах толкает через грань шока, на которой болтаюсь.
Неужели менее двадцати четырех часов назад я сидела в массажном кресле и болтала с мамой, пока два мастера наносили на наши пальцы крошечные капельки пурпурного лака? Та девушка – та, которая была так озабочена тем, чтобы произвести хорошее впечатление на своих новых работодателей, которая заботилась о таких вещах, как укрощение вьющихся волос в самолете и поиск идеальной пары стильных, но разумных сандалий, подходящих к ее наряду – кажется галактически далекой. Одна эта мысль вызывает очередной приступ истерики.
Логически, понимаю, что испытываю шок. Но знать что-то и изменить это – совершенно разные вещи. Не знаю, как преодолеть странные, отстраненные ощущения, пронизывающие меня, пока жду возвращения Чона с другими выжившими.

Если бы кто-нибудь сказал мне в аэропорту Лос-Анджелеса, что через несколько часов буду молиться о том, чтобы увидеть его задумчивые глаза и сжатые губы, устремленные в мою сторону, то рассмеялась бы от души.
Забавно, как быстро меняется мир.
Чем дольше жду его, тем крепче сжимаю веревку. Держу так крепко, что боюсь, что она порвется в моих руках, пока дрожу в темноте, устремив взгляд на море.

Я всегда считала океан прекрасным. То, как он вечно целует берег, как самый настойчивый из любовников. Звук, который он издает, перекатываясь через песчаные дюны и скалы. Океан – это место для прыжков в воду летними ночами; для долгих прогулок на закате, по щиколотку в теплом мелководье. Мощный, конечно, но сдержанный. Медленно разрушающаяся сила, изящная даже в своем разрушении.
Но сейчас, когда наблюдаю за тем, как он вцепился когтями в плот, когда вижу неприкрытую ярость в каждом его приливе и отливе, понимаю, что судила о звере по кончику его самого маленького когтя. Берег моря в дни моего летнего плавания был лишь малейшим намеком на это
дикое существо, бьющееся в тысячах миль от ближайшей точки суши. Вот оно, истинное сердце океана. Зверь Посейдона, вышедший на свободу. Делает все возможное, чтобы разорвать нас в клочья.

— Ну, давай, попробуй, — шиплю я, глядя на монстра, когда очередная волна бьет меня по лицу. — Ты нас не получишь. — Крепче сжимаю веревку в своих руках. — Ты не получишь его.

Скорее всего, я сошла с ума, потому что вот она я, кричу в бушующий шторм... но мне все равно. Это неповиновение придает сил.
Я даже не знаю его имени, — нелепо осознаю я, устремив взгляд на темный горизонт. — Если он умрет, всю жизнь буду гадать, что означает эта чертова буква Ч.

Из-за завывания ветра мне кажется, что слышу его крик, но звук пропадает так быстро, что я наполовину уверена, что мои уши обманули меня. Но потом крик раздается снова – крик в ночи, зовущий на помощь. Ноющими руками подтягиваю его дюйм за дюймом, фут за футом, пока веревка не наматывается на дно плота. Когда он наконец появляется в поле зрения, сразу же вижу, что он не один. На его руках лежит человек без сознания – один из бортпроводников, судя по форме под спасательным жилетом. Я узнаю его с той демонстрации безопасности перед полетом, которую он проводил перед взлетом.

"В случае резкого снижения давление в салоне, панели над вашим креслом откроются, выбросив кислородные маски...
Эвакуация из воды маловероятна, однако спасательные жилеты расположены под вашими сиденьями…"

В то время я думала, что это бесполезная часть инструктажа. И представить себе не могла, что через несколько часов мы окажемся в таком положении.
Живая демонстрация чрезвычайной ситуации.

— Он жив? — кричу, когда они достигают борта плота. Тело бортпроводника обмякло, его юношеские черты лица стали пепельно-белыми. Невозможно понять, дышит он или нет.

— Думаю, да. — Чон топчется на месте, напрягаясь, чтобы удержать мужчину над водой.
— Ты можешь схватить его за руки?

Осторожно, чтобы не упасть, перегибаюсь через край и хватаю бортпроводника за лацканы униформы под спасательным жилетом. Вместе – Чон толкает снизу, я тяну сверху – пытаемся втащить промокшее тело на плот.
Он такой тяжелый. Мертвый груз.
Мои мышцы пульсируют от усилий удержать его, когда мы кренимся вбок, сбитые очередной большой волной. Он почти выскальзывает из моей хватки.

— Слишком тяжелый, — выдыхаю я, чувствуя, как слезы щиплют мои глаза. — Я не могу...

— Можешь, — рычит Чон, свирепо глядя на меня. — Ты можешь, и ты это сделаешь. Теперь тяни.

Прикусив губу, тяну изо всех сил. К счастью, бортпроводник падает вперед, инерция его падения отбрасывает меня назад. Я уже с трудом дышу, притягивая его к себе, когда он приземляется прямо мне на грудь, двести фунтов намокшей мужской плоти, я вообще перестаю дышать.
К счастью, Чон с легкостью вскарабкивается следом за ним и быстро скатывает мужчину с меня.

— Он дышит? — хриплю, когда воздух возвращается в мои легкие, наклоняясь над распростертым телом.

Зеленые глаза встречаются с моими.
— Слабо. Надеюсь, что мы сможем сохранить ему жизнь, пока не прибудет помощь.

Я вздрагиваю.
Помощь.
В этом хаосе я не позволяла себе заглядывать дальше следующих нескольких секунд. Когда самолет разбился, мое будущее, когда-то столько прочное у меня под ногами, полностью рассеялось – как будто я вышла на замерзшее озеро, ожидая увидеть толстый лед, а вместо этого обнаружила слякоть.

Но когда смотрю, как пухлые губы складываются в слово помощь, это будущее снова превращается во что-то осязаемое у меня под ногами. Конечно, помощь придет. Вертолеты, поисковые группы и спасательные службы, полные хорошо обученных мужественных мужчин, чтобы вытащить нас из океана и вернуть на сушу.
Спасение – даже просто мысль о возможности спастись – снимает тяжелый груз с моей груди. Страх отступает, и его место занимает что-то другое. Оно хрупкое, едва ли больше, чем мерцание, но оно есть.
Надежда.

Негромкое ругательство заставляет меня поднять глаза. Чон сильно хмурится, его взгляд прикован к левой ноге бортпроводника. Она согнута под несколькими углами, что анатомически невозможно, если кости еще целы. Сквозь темную ткань его брюк вижу острый фрагмент металла, торчащий из плоти. Зазубренный кусок обломка самолета глубоко вонзился в мышцы и кости. Мой желудок сжимается от этого зрелища.

— Если тебя тошнит, делай это через борт, — огрызается Чон.

Мой взгляд устремляется к его лицу. Чувствую, как моя челюсть сжимается от внезапного гнева.
— Я не собираюсь блевать.

— Тогда сделай что-нибудь полезное и возьми аварийный набор вон там. — Он дергает подбородком влево.

Мой взгляд поворачивается в том направлении, и я замечаю маленькую черную сумку, привязанную к борту плота. Встроенный комплект припасов. Я поражена, увидев свой брезентовый рюкзак, стоящий рядом с ним, вместе со знакомой зеленой спортивной сумкой – той самой, которую случайно стащила с конвейерной ленты миллион лет назад.

— Ты взял мою сумку? — спрашиваю, протягивая к ней дрожащие пальцы. Думала, что она потерялась во время крушения. — Я не могу поверить...

— Поэтические рассказы о моих актах доброты будешь писать потом, а сейчас найди аптечку.

Я сдерживаюсь, чтобы не возразить, и нащупываю аварийный набор.
— Что тебе нужно?

— Марля, спиртовые салфетки, все, что мы можем использовать, чтобы перевязать рану. Не хочу, чтобы этот металл сместился и нанес еще больший ущерб.

— Хорошо. — Я открываю тяжелую пластиковую молнию и перебираю содержимое, бормоча вслух, когда провожу инвентаризацию. — Компас... две аварийные сигнальные ракеты... заплаты для плота... свисток... алюминиевые одеяла... пакеты с пайками... — Я с трудом сглатываю. — Не вижу аптечки первой помощи.

— Смотри внимательнее.

— Не огрызайся на меня! — Отвечаю ему напрягаясь.
Он хмыкает – по-видимому, это самое близкое к извинению, на что могу рассчитывать. Решаю не обращать на него внимания и продолжаю свои поиски. Теперь я почти на дне сумки.
— Пластиковый черпак... нож... — Мои руки сжимаются на последнем предмете, плоской белой коробке с красным крестом сверху. Я нетерпеливо вытаскиваю его из глубины.
— Аптечка первой помощи.

Ползу обратно к мужчинам. Чон низко склонился над ногой бортпроводника, чтобы осмотреть рану. Он разорвал штаны мужчины вокруг металла, чтобы лучше видеть повреждения. Мое сердце замирает, когда вижу, как хлещет кровь. Ее очень много. Слишком. Она пропитывает ткань, стекает на дно плота, где смешивается с дождевой водой, образуя жуткий коктейль.

Я достаточно разбираюсь в анатомии, чтобы понять, что осколок металла находится в опасной близости от того, чтобы пробить бедренную артерию, если это еще не произошло. Кости в нижней половине его ноги выглядят полностью раздробленными. Должно быть, он был раздавлен тяжелым куском обломков во время крушения. Кожа уже сильно покрыта синяками, могу только представить, как это будет выглядеть через несколько часов.

— Черт, — шепчу, вытирая дождь с глаз предплечьем, наблюдая, как из раны течет кровь.

Чон хмыкает.
— В точности мои мысли.

— Хорошо, что он потерял сознание. Ему, должно быть, невыносимо больно...

Занятый надавливанием на рану, Чон снова хмыкает. По-видимому, это его основная форма общения.
Когда я смотрю на повреждения вблизи, меня охватывает ужас. Мы никак не можем вправить сломанную бедренную кость, никак не можем вылечить колено, растертое в пыль. Я бы не знала, как вылечить этого человека в ультрасовременной операционной, имея в своем распоряжении все хирургические инструменты в мире, мои шансы залечить такую травму на плоту в  океане, без доступа к чему-либо, кроме самых элементарных медицинских принадлежностей, действительно ужасны.

Я опускаю взгляд на набор в своих руках.
Пластыри. Марля. Пара ножниц. Скальпель. Набор для наложения швов.
По большому счету... эти предметы бесполезны.
Смаргивая слезы, вытаскиваю бинт и прижимаю его к самому сильному кровотечению, выравнивая свои руки рядом с руками Чона.
Когда бортпроводник стонет в агонии, мне приходится прикусить губу, чтобы сдержать слезы.

Ты не можешь плакать, Лиса.
Держи себя в руках, ради него.
Кровь пропитывает тонкую ткань за считанные секунды.

— Черт! — восклицаю я, наблюдая, как расползается темное пятно.
— Не могу остановить кровотечение.

Чон резко поднимает взгляд.
— Нужно наложить жгут на рану, иначе он истечет кровью.

— Скажи мне, что делать.

Его глаза метаются влево и вправо, пока варианты проносятся в его голове. Очевидным выбором был бы ремень, но ни у кого из нас его нет.
— Мой шнурок, — говорит он наконец, выставляя ногу в ботинке в моем направлении.
— Вытащи его.

Я делаю, как он говорит, развязывая толстую черную нить дрожащими руками. Когда вытаскиваю его, смотрю на Чона в ожидании указаний. Я вижу отражение собственных страхов, очень яркое на поверхности этих изумрудных радужных оболочек.

— Если ты не можешь этого сделать... — Он замолкает.

— Я могу это сделать, — огрызаюсь я.

Через секунду он кивает.
— Завязывай туго, прямо над моими руками, где кость все еще цела, — инструктирует он, указывая подбородком на бедро бортпроводника.

Я держу руки как можно тверже, когда обматываю шнурок вокруг мышцы, стараясь не смотреть слишком пристально на искалеченную конечность в нескольких дюймах от моего лица. Ущерб катастрофический.
Мои пальцы двигаются ловко, делая петли, скручивая и затягивая достаточно туго, чтобы остановить кровотечение. Как только жгут на месте, выдыхаю слабый вздох облегчения, наблюдая, как кровотечение из постоянного потока превращается в струйку. Взгляд Чона перемещается с зажившей раны на мои окровавленные руки и бледное лицо. На его лице запечатлено неохотное уважение.

— Ты должен держаться, — шепчу я, больше себе, чем ему. — Они должны прийти.-
Он кивает.
— Мы просто должны продержаться до тех пор. — Я опускаю руки в мелкую воду на дне плота и смотрю, как темная кровь струйками стекает с моей кожи. Когда они чистые, я протягиваю руку и осторожно убираю прядь светлых волос с лица бортпроводника. Даже без сознания я могу прочесть боль на его лице. Когда он проснется, он будет в абсолютной агонии.
— Ты должен держаться, — говорю я ему, в горле пересохло от непролитых слез. — Еще совсем немного. Помощь идет.
Помощь идет.
Помощь идет.
Помощь идет.

Поглаживая лоб незнакомца, шепчу это снова и снова под нос, как ведьма, произносящая заклинание, которое может вызвать команду поисково-спасательных вертолетов с небес. Я повторяю это часами, пока мой голос не охрип, а молнии не утихли, пока дождь не перешел из ливня в стук, пока на небе не появились первые бледно-розовые следы наступающего рассвета.
Помощь.
Идет.
Она должна.
Потому другой вариант...
Просто ужасен.