НЕИЗВЕДАННОЕ

П О  Т Е Ч Е Н И Ю

В тот или иной момент каждому из нас приходит в голову эта мысль.
"Если я однажды исчезну, кто-нибудь заметит?"
    Правда в том, что независимо от того, насколько уверенным или самоуверенным вы кажетесь внешне, в глубине души мы все задаемся вопросом, что будет, если мы необъяснимым образом исчезнем с лица земли. Без записки, без следа, без объяснения того, как и почему вы исчезли. Только куча воспоминаний и тысяча вопросов.
Они ищут меня?
Оплакивают меня?
Скучают по мне?
Стоит ли надгробный камень с моим именем на пустой могиле?
Думаю, что это естественно – задаваться такими вопросами. Все мы люди – предрасположены к тому, чтобы время от времени переживать одни и те же экзистенциальные кризисы. Но мало кому выпадает шанс реализовать эти абстрактные размышления на практике. Лишь немногие действительно исчезают.
Я определенно никогда не думала, что стану одной из них.

В тот первый день на плоту мы бдительно следили за происходящим – все еще полные пылающей уверенности в том, что в любой момент прибудут спасатели. С восходом солнца повышается температура. Положительным моментом является то, что мой сарафан полностью высох впервые после крушения, отрицательным – хотя приятно не быть мокрой, быстро обнаруживаю, что моя бледная кожа начинает хрустеть, как кусок хлеба после духовки.

Чон с трудом разворачивает подвесной шатер – ярко-оранжевый навес, закрепленный пластиковыми прутьями, который закрывает половину плота. Пока он возится с ремнями, достаю со дна рюкзака тюбик солнцезащитного крема SPF50 и намазываю руки, лицо и голые ноги. Молча благодаря маму за ее упорство в защите меня от меланомы. Я практически слышу ее.
"Я говорила тебе, что это понадобится, милая!"

— Вот, — говорю, протягивая ему крем. Это первое слово, произнесенное кем-либо из нас за несколько часов.

Он смотрит на тюбик, неразборчиво хмыкает и начинает наносить.
Не спасибо. Даже не замечает, что я заговорила.
    Прикусываю язык, чтобы остановить поток слов, застывших на языке. Мне бы хотелось выплеснуть на него все свое разочарование – всю накопившуюся злость, безнадежность и страх, что мы никогда не сойдем с этого плота. Что спасение не придет. Что мои последние минуты будут проведены в наблюдении за тем, как человек умирает в агонии посреди океана, а компанию ему составляет только полный придурок.
Не желаю доставлять ему удовольствие наблюдать за моим срывом.
Он выглядит таким же невозмутимым, как и всегда, когда смотрю на него. Ничто из того, что говорю или делаю, не вызывает реакции этого человека. Я не могу прочесть ни одной эмоции в его глазах, в его выражении лица. Никогда в жизни не сталкивалась с таким самоконтролем. Либо он социопат, либо лучший актер, которого когда-либо встречала.
Или... может быть, он познал столько боли в своей жизни, что единственный способ справиться с ней – отключить все остальные чувства вместе с душевной болью. Полная эмоциональная блокада.

Я закапываю эту мысль в крепкий ящик на задворках своего разума и сбрасываю сверху полтонны бетона на случай, если у меня когда-нибудь возникнет искушение вернуться к ней. Мама всегда говорила, что наличие травмы – это не оправдание для того, чтобы быть мудаком. Рационализация грубости мужчины – это скользкая дорожка к романтизации всех его менее достойных черт. Просто спросите Джейн Эйр. Или Кэтрин Эрншоу. Или любую другую женщину, когда-либо влюбленную в байронического героя.

Тишина затягивается, между нами, когда наши взгляды встречаются. Находясь так близко, вижу, что наши глаза почти одинакового оттенка, за исключением тех крошечных колец лесного цвета по краям его радужки. Я дышу слишком тяжело, с трудом сдерживая свои быстро меняющиеся эмоции... а он – кирпичная стена, прочное здание самообладания. Моя полная противоположность.
Болтунья и зануда, — я думаю. — У судьбы определенно есть чувство юмора.

Один из нас должен нарушить это нарастающее молчание. Чем дольше оно тянется, тем более заряженным становится воздух. Заряд между нами – двумя полярными противоположностями, прижатыми друг к другу, как отталкивающиеся магниты – настолько силен, что практически чувствую его на кончике языка.
"Скажи что-нибудь.
Скажи что угодно.
Просто перестань так на него смотреть."

К счастью, напряжение спадает, когда бортпроводник стонет. Мы обмениваемся взглядами и, не говоря ни слова, приходим к соглашению. В молчаливом тандеме тащим раненого под навес, двигаясь медленно, чтобы сильнее не травмировать его сломанную ногу. Жаль, что у нас нет ничего, чем можно было бы ее забинтовать. Мой взгляд задерживается на пестрой фиолетовой плоти под жгутом, затем поднимается к его лицу.
Это поразительный контраст – уродливая рана, красивые черты лица. В данный момент они искажены острой агонией, но нельзя отрицать, что он привлекательный мужчина. Ему около двадцати лет, у него полная копна светлых волос, стройное телосложение футболиста и – если правильно помню из его предполетной демонстрации – пара ямочек, которые компенсируют мегаваттную улыбку.

Хотела бы сделать что-нибудь, хоть что-нибудь, чтобы помочь ему. По правде говоря, он в худшем состоянии, чем я думала, когда мы только вытащили его из воды. Помимо раздробленной ноги, у него довольно серьезная рваная рана на виске. Заставляю себя расстегнуть пуговицы его форменной рубашки – когда-то такой хрустящей и белой, а теперь заляпанной кровью и грязью – и обнаруживаю множество багровых пятен на его ребрах. Верный признак того, что у него внутреннее кровотечение.
Держись.
Подожди еще немного.

Я вытираю его влажный лоб марлевым тампоном из аптечки, кладу его голову на свой рюкзак и осторожно снимаю с него обувь, чтобы ему было удобнее. Вытащив из набора для выживания одно из одеял из серебристой фольги, обматываю его вокруг его тела, чтобы согреть его, надеясь, что немного тепла поможет избежать ощущения шока от потери крови.
Все, что делаю, кажется, мне крайне недостаточным. Я плохо подготовлена к этому сценарию: обычная няня, ради всего святого. Предполагала, что единственные навыки, которые пригодятся этим летом – это строительство замков из песка и наблюдение за водными видами спорта. Единственные шнурки, которые планировала завязывать, были на розовых кроссовках маленькой девочки, а не жгуты на ногах. Я никогда не могла представить, что буду иметь дело с чем-то подобным.

Измученная и обезвоженная, откидываю голову назад, чтобы посмотреть на небо. Оно бесконечно голубое, ни одного облачка, теперь, когда буря, сбившая наш самолет, наконец-то прошла. Несколько часов мы дрейфуем в тишине, наш плот отнесло на мили от места крушения быстрыми океанскими течениями. Без каких-либо ориентиров, по которым можно было бы определить расстояние, трудно сказать, как далеко мы отплыли. Только солнце указывает на ход времени, двигаясь по небосводу с востока на запад мучительными шагами.
    Прошел всего один день, но мне кажется, что я бодрствую уже целую вечность. Мои веки становятся тяжелее наковальни, когда напрягаюсь, чтобы держать их открытыми. Кости болят от усталости. Убаюкивающий ритм волн не помогает; я борюсь с сильной тягой ко сну всеми оставшимися у меня силами. Не могу позволить себе задремать. Если на горизонте появится корабль, кто-то должен проснуться, чтобы пустить сигнальную ракету.
Я имею в виду...
Когда появляется корабль.
Не если.

По мере того, как тянутся часы, становится все труднее сохранять позитивный настрой. Когда солнце делает последний поклон, а луна дебютирует, на ночном небе одна за другой появляются яркие звезды. Во время вчерашней грозы мы их совсем не видели. На чистом фоне, при полном отсутствии освещения, созвездия создают произведение искусства, которое большинство людей всю жизнь не видят. И все же, глядя на них, я не испытываю никакого трепета. Отчаяние подкралось вместе с тенями, неустанно разрушая мой непоколебимый оптимизм, пока спасение не стало больше походить на мерцающий мираж на далеком горизонте.

Луна почти полная, размером с мой кулак. С этого места она кажется намного ближе, чем когда-либо из окна моей спальни в Нью-Гэмпшире, и она освещает нас приятным белым светом. Я смотрю на ее лицо на светящейся поверхности, образованное кратерами и обломками на расстоянии четверти миллиона миль, и чувствую странное родство с тем одиноким человеком на Луне, таким далеким от жизни и цивилизации в холодных просторах космоса.

Я бы заплакала, если бы могла попить воды. Провожу языком по своим пересохшим губам, сухим и потрескавшимся, как пустынная саманная земля. Я не могу позволить себе потратить ни капли влаги на что-то бесполезное как слезы.
Кроме того, — напоминаю себе. — По сравнению с другими, у меня все не так уж плохо.
Софи. Саманта. Сет.
Все остальные с самолета.

После того как вытащили бортпроводника из воды, мы продолжили их поиски. Часами вглядывались в ураган, усталыми глазами наблюдая за волнами, надеясь, что, несмотря ни на что, заметим еще один проблеск жизни в шумящем прибое. Молились, чтобы кто-нибудь еще выжил.
Но молитвы остались без ответа.
Я говорю себе, что есть шанс, что другой плот развернулся – что остальные пассажиры целы и невредимы, плывут в своем собственном надувном шестиугольнике ярко-желтого цвета. Но в самых темных уголках своего сознания я признаю правду. Если другая группа выживших находится там, то они попали в ловушку тех же океанских течений. Плывя рядом с нами.
Остальные...
Они не выжили.

Я отгоняю эту мысль и отвлекаю себя тем, что вычерпываю мелкую лужицу оставшейся морской воды со дна плота. Она все еще окрашена в красный цвет кровью из раны на ноге бортпроводника. Я морщусь во время работы, сжимая пластиковый черпак кончиками пальцев, которые уже давно превратились в изюм. Это Сизифов труд: каждые несколько часов заново наполняют то, что мне удается вычерпать. Тем не менее этот ритуал – черпать, черпать, черпать, черпать – дает мне хоть какое-то занятие, кроме как смотреть на умирающего человека под навесом справа от меня или на задумчивого человека, прислонившегося к стене слева от меня.

— Тебе следует беречь силы. — Его голос хрипловат, как всегда, в темноте. Несколько часов молчания, а затем резкие приказы. Какая неожиданность.
Я продолжаю черпать, демонстративно игнорируя его.
— Хорошо. — Он раздраженно вздыхает. — Изнуряешь себя, только чтобы позлить меня. Это умно.

Моя рука замирает. Поднимаю взгляд, свирепо глядя на него.
— Ты так груб со всеми, или я особенная?

— О, простите, — произносит он, в его голосе звучит сарказм.
— Может, над моими манерами нужно поработать?

— Манеры? — Я закатываю глаза. — Какие именно манеры ты имеешь в виду? Потому что я не вижу их в тех нескольких словах, которыми ты удосужился обменяться со мной с момента нашей встречи.

— Это не гребаное чаепитие, если ты не заметила.

— Поверь мне, я заметила. — Мой голос срывается. — Но раз уж мы застряли здесь вместе посреди богом забытого океана, по крайней мере, можешь быть вежливым!

— Вежливость не поможет нам выжить. — В его словах чувствуется серьезность. — Как и трата сил на не жизненно важные задачи.

— И я полагаю, что кричать друг на друга – это хорошее использование энергии? — спрашиваю, сжимая пальцы на черпаке.

Он поднимает руки вверх в защитном жесте и прислоняется спиной к борту плота. На его черных джинсах и вырезе горловины видны белые полосы от высохшей соли и океанских брызг. В бледном лунном свете могу разглядеть глубокие круги под его глазами. Он так же измотан, как и я. Может быть, даже больше – он вытащил двух человек из океана. Он спас нас всех.

И все же, — надменно думаю я. — Это не дает ему права быть таким придурком.