НЕИЗВЕДАННОЕ

Стон боли бортпроводника заставляет меня отбросить черпак и броситься к нему. Его веки трепещут, но он не просыпается. Прикладываю тыльную сторону ладони к его лбу. Он горит от жара. Пот покрывает его кожу, и он дрожит от холода.

— Ему нужна вода и антибиотики, — тихо говорит Чон. Он переместился на другую сторону лежащего человека, его мрачный взгляд задержался на ужасной ране на ноге. — Без них он не протянет и дня.

Мои глаза сужаются.
— Это довольно бессердечная оценка.

— Это реалистичная оценка. Тебе нужно подготовиться. Если он...

— Йен, — вмешиваюсь я, дернув головой на латунную табличку с именем, все еще прикрепленную к его белой пуговице. — Его зовут Йен.

Наступает тяжелая пауза. Наконец, с огромным усилием, он повторяет:
— Йен.

Как будто признание его как личности с именем, семьей и жизнью – это бремя, которое он предпочел бы не взваливать на свои плечи.

— Невероятно. — Я качаю головой, ошеломленная его безразличием.

— Что это значит? — резко спрашивает он.

— Ничего.

Мускул дергается на его плотно сжатой челюсти.
— Поверь, если он не получит лечение в ближайшее время, рана начнет гноиться.

— Ты думаешь... — Я проклинаю себя за дрожь в своем голосе.
— Ты думаешь, он потеряет ногу?

— Ногу? Ему повезет, если он не потеряет свою жизнь, — говорит он, качая головой. — Он долго не протянет.

— Перестань это говорить!

— Что? Правду? — Его глаза сужаются. — Тебе может не нравиться ситуация, в которой мы оказались, но это ничего не меняет. Ты должна подготовиться к тому, что у этой истории может не быть счастливого конца.

— Ты думаешь, я этого не знаю?

Его глаза изучают мое лицо, мой красивый сарафан, длинные волосы, ниспадающие занавесом вокруг моих плеч.

— Думаю, ты все еще веришь, что жизнь — это сказка, потому что она тебя еще не разочаровала.

— Это может шокировать тебя, поскольку чувствую, что ты очень влюблен в себя, но быть здесь с тобой? — Я наклоняюсь ближе.
— Большое разочарование.

— Не будь ребенком.

— Не будь ослом! — Огрызаюсь я.
— Что тебе будет стоить, если я решу оставаться позитивной? Держаться за надежду – это не преступление, разве что в тоталитарном обществе, которое ты пытаешься здесь установить.

— Ты хочешь быть главной? — огрызается он. — Хочешь принимать все трудные решения? Распределять воду и еду, чтобы мы выжили? Принять решение, что Йен слишком слаб, чтобы продолжать тратить на него ограниченные ресурсы?

Я задыхаюсь.
Тратить ресурсы. Как будто его смерть – это уже неизбежное решение.
— Я не откажусь от него, даже если это сделал ты. — Отвечаю, сжимая кулаки.

— Я не говорю тебе отказываться. Просто говорю... я бы не стал привязываться.

— Знаю, что ты не привяжешься, — практически выплюнула я, внезапно закипая от ярости.
— Ты никогда не привязываешься, не так ли? — Прежде чем успеваю остановить себя, слова льются рекой. Даже не знаю, откуда они берутся, не говоря уже о том, как их остановить. — Не нужно имен! Никаких личных деталей! Никаких светских бесед! И уж точно никакого утешения или доброты, даже в самых мрачных обстоятельствах! — Меня так сильно трясет, что соленые пряди волос падают мне на глаза.
— Потому что, не дай бог, ты впустишь кого-нибудь внутрь этой крепости, которую воздвиг вокруг себя, может быть, тебе действительно будет насрать на них!

— Ты ни черта обо мне не знаешь, — рычит он.

— Я ничего не знаю о тебе, — горячо возражаю ему. — Я знаю, что ты гребаный робот, который, очевидно, ничего не чувствует из-за того, что мы вместе оказались в этой передряге. Мне вообще, кажется, что ты предпочел бы остаться один на этом чертовом плоту! Черт, держу пари, ты жалеешь, что вытащил меня из этой воды!

Он вздрагивает от обвинения.
— Не будь смешной.

— Вот что смешно! Я и ты! Извращенная судьба – очутиться на борту с последним мужчиной на земле, которого выбрала бы себе в спутники!

— Поверь мне, милая, ты бы тоже не стала моим лучшим выбором. Ты не похожа на Лару Крофт.
Фу!

Я сгораю от ярости и негодования. Но не позволяю себе заглянуть слишком глубоко в источник, боясь того, что там найду. Потому что, даже когда ярость льется с моих губ, начинаю подозревать, что этот человек – этот ворчливый, сварливый, героический, красивый, взбешенный мужчина – на самом деле не является причиной моего гнева.
Но я не могу злиться на грозу в небе.
Не могу злиться на самолет за то, что он разбился.
Не могу злиться на маленькую девочку за то, что она отпустила меня.
Не могу злиться на человека за то, что он умирает.
Не могу злиться на спасателей
за то, что они не пришли.
Он – все, что у меня осталось. Единственный здесь. Отдушина для моей ярости, ужаса и вины. Поэтому неважно, что он ни в чем не виноват. Я собираю в бутылку каждую унцию эмоций, бушующих внутри меня, и выплескиваю их на него без угрызений совести.

— Как только я тебя встретила, я сразу поняла, что ты самый плохой человек!

— И что же это за человек? — кричит он в ответ, злясь на меня так же, как и я на него. Возможно, я не единственная, кому нужно выпустить немного ярости. — Раз уж ты, видимо, так хорошо разбираешься в мужчинах и их недостатках.

— Высокомерный. Грубый. Нетерпеливый. — Я задыхаюсь. — Властный. Манипулятивный. Снисходительный.

И слишком хорош собой, — добавляю про себя.

— И все это ты поняла в первую минуту? — спрашивает он усмехаясь.

— В первую чертову секунду! — огрызаюсь я.

Его глаза пристально смотрят на меня.
— Ну, как только я взглянул на тебя, сразу понял, что ты изнеженная маленькая принцесса. Поверь мне, детка, из всех женщин, с которыми я мог бы представить себя в этом состоянии... никогда бы не подумал, что это будет ребенок.

Я проглатываю крик.
— Если я – ребенок, то ты – сварливый старик!

— Кое-кого нужно поставить в угол? — издевается он.

На этот раз я действительно кричу. Моя рука обвивается вокруг черпака, и, прежде чем успеваю остановить себя или подумать о последствиях своих действий, отвожу руку назад и готовлюсь со всей силы кинуть его прямо ему в голову – забыв в гневе, что черпак прикреплен к короткому тросу. Пластиковое ведро летит по дуге к его лицу, прямой выстрел, а затем с толчком останавливается на конце веревки и падает на пустое пространство плота, между нами.
  
На мгновение наступает полная тишина, мы смотрим друг на друга. Думаю, он шокирован тем, что я пыталась ударить его по голове. Честно говоря, я и сама немного потрясена.
Его взгляд переходит с моего лица на черпак и обратно. Я вижу, как в их глубине мелькает проблеск веселья, но он исчезает так быстро, что убеждаю себя в том, что у меня галлюцинации.
Из всех вещей, которые могли бы заставить его смеяться, конечно, то, что я выкрикиваю оскорбления и пытаюсь покалечить его, не стоит на первом месте в этом списке…
    Стыд захлестывает меня. Он был прав, назвав меня ребенком – я вела себя хуже, чем малыш, закатывающий истерику. Открываю рот, чтобы извиниться за свою вспышку, но он опережает меня.

— Тебе нужно отдохнуть, — говорит он осторожно, как будто идет по минному полю с завязанными глазами и босиком. — Я подежурю немного.

— Ты так же устал, как и я, — тихо замечаю я. Когда напряжение, между нами, наконец спало, борьба ушла из меня, сменившись таким сильным истощением, что боюсь, что потеряю сознание прежде, чем протесты сорвутся с моих губ. Стресс последних двадцати четырех часов официально взял верх. Я превратилась в пустую оболочку своего прежнего «я».

— Я могу продержаться еще немного, — пробормотал он, и его нечитаемые глаза снова впились в мои. — Мы будем работать посменно. Нам обоим нет смысла бодрствовать все время.

Мои губы подергиваются, когда веки закрываются.
— К тому же, меньше шансов, что я выброшу тебя за борт, если один из нас будет спать...

— Верно.

Я в полудреме, когда кто-то грубо прочистил горло, возвращая из пропасти. Его голос нехарактерно мягок, когда он задает вопрос, от которого у меня сжимается сердце.
— Твое имя. — Он делает паузу на мгновение. — Как тебя зовут?

Я держу глаза закрытыми, не в силах смотреть на него, когда отвечаю. Слоги звучат странно на моем языке – как секрет, который я не знала, что храню.
— Лиса. — Мой пульс учащается. — Меня зовут Лиса Манобан.

Он молчит так долго, что уже не
думаю, что ответит мне взаимностью. Когда он, наконец, отвечает, его голос не полон презрения. Он до боли искренен. Тревожно искренний.
— Лиса, — тихо произносит он, посылая дрожь по моему позвоночнику. — Я — Чонгук.

Чонгук.
Имя обволакивает мой разум, гладкое, как шелковые простыни, и я безжалостно проваливаюсь в забытье.

***
Еще один день пролетает незаметно.
Я дремлю короткими урывками, часто выныривая из сна при незнакомом звуке: болезненный стон Йена, сильная волна, бьющаяся о борт плота, Чонгук, разбирающий свой вещевой мешок и аварийный пакет, оценивающий наши ограниченные запасы.

Единственные звуки, которые я хочу услышать – жужжание лопастей вертолета, гул двигателя корабля – так и не появляются. На горизонте не видно никаких следов спасателей несмотря на то, что мы постоянно наблюдаем за происходящим.

Сменяя друг друга, мы с Чонгуком редко бодрствуем в одно и то же время. Даже когда мы не спим, разговариваем редко. Наши разговоры ограничиваются такими волнующими темами, как сколько еще глотков воды в фляге, дышит ли еще Йен и хватит ли крема для загара. Думаю, мы оба боимся, что любые дальнейшие попытки общения перерастут в очередной крик.
Правда в том, что мы оба сделали предположения. Мы устроили суд и вынесли приговор, прежде чем высказать свое мнение. И теперь, осудив друг друга без малейших доказательств, кроме наших собственных скоропалительных суждений, накричав, разгневав и высмеяв друг друга...
Трудно сделать шаг назад. Черт, трудно смотреть в его сторону.
Принцесса.
Мудак.
Ты все еще веришь в сказки.
Ты гребаный робот.
Колкости все еще режут и рвут, впиваясь глубоко в стенки моего сердца. Вижу, как мои собственные слова отражаются во мне каждый раз, когда ловлю его взгляд. Если бы могла их вернуть, я бы это сделала.

Я провожу часы бодрствования рядом с Йеном, глажу его влажные волосы и сжимаю его руку с уверенностью, которой не чувствую. Я изо всех сил стараюсь промокнуть кровь вокруг его ран влажным куском марли, выжимаю ее через край, пока мои руки не окрашиваются в красный цвет.

Когда несколько больших, заостренных серых спинных плавников начинают преследовать нас по воде, решаю, что меня не беспокоит вид крови, скопившейся на дне плота. Нет, если альтернативой является девятифутовое морское чудовище с рядами острых как бритва зубов, разрывающих надувной плот на куски и отрывающих конечности от наших тел.
Мое сердце бьется с удвоенной скоростью в груди все время, пока акулы преследуют нас. Они плавают с хищной, первобытной агрессией, кружат вокруг нас, как волки, жаждущие крови. Проходит несколько бесконечных часов, прежде чем они наконец скрываются из виду, и даже после их исчезновения меня преследует осознание того, что они где-то рядом. Затаились в глубине под нами. Ждут.
Одной этой мысли достаточно, чтобы я задрожала от сильной жары.

Голод грызет мой желудок, неумолимый и урчащий. Несколько часов назад мы с Чонгуком разделили один из вакуумных пакетов с едой из аварийного набора – мизерную порцию гранолы, которая мало чем меня утолила. Обладая от природы быстрым метаболизмом, никогда не считала калории и не ограничивала потребление углеводов, не была поклонницей диет и очищающих соков, в отличие от многих моих подруг из группы поддержки. Дома я просыпалась на час раньше каждое утро, чтобы успеть приготовить полноценный завтрак перед школой. Французские тосты, фриттата, омлет, блинчики – все что угодно.
"Наслаждайся, пока это возможно",— говорила мама, качая головой над миской простых отрубных хлопьев.
— После тридцати лет, клянусь, достаточно взглянуть на шоколад, чтобы набрать пять килограммов.

Если бы она только могла видеть меня сейчас – проклинающую свой отменный аппетит, который я всегда ценила. Я так голодна, что готова съесть клей с почтового конверта и наградить его звездой Мишлен.
И все же... голодная или нет, я могу прожить без еды. Но вода?
Это уже другая история.
Две банки диетической газировки, спрятанные в моем рюкзаке, исчезли, они делились, между нами, глоток за глотком, пока не были выпиты до дна. Нержавеющая бутылка Чонгука с водой уже почти пуста. Глоток, может два, это все, что осталось. Этого недостаточно, чтобы поддерживать жизнь даже одного из нас в этой неумолимой жаре, не говоря уже о троих.