НЕИЗВЕДАННОЕ

Н А Д Е Ж Д А

Бледность Йена меняется так быстро, что я думаю, что мои глаза обманывают меня. Он все еще не очнулся, но цвет его кожи значительно улучшился. Бледный, липкий блеск лихорадки исчез с его лица, и, хотя его дыхание все еще затруднено из-за боли от травм, впервые после авиакатастрофы я не прислушиваюсь к каждому его хрипу, наполовину убежденная, что следующего хрипа может и не быть вовсе.

Остаток дня провожу рядом с ним, наблюдая, как он спит, маленькими порциями вливая воду и виски между его пересохшими губами и проверяя пульс. Он определенно стал сильнее, чем вчера. Еще один хороший знак.
    До сих пор его здоровье было главным источником нашего беспокойства, а также центром почти всего внимания. Теперь, когда состояние Йена, кажется, улучшается, есть и другие вещи, о которых нужно позаботиться, если мы хотим выжить здесь, пока нас кто-нибудь не найдет.
Или то, что от нас останется.
Для начала – еда, кров и вода. Базовые, но неоспоримые потребности.
     Страшная реальность заключается в том, что наши пайки практически закончились. Кокосы, собранные Чонгуком под деревьями, оказались большим разочарованием – нам удалось разбить их об острые коралловые камни, но внутри оказалась сухая, несъедобная мякоть. Свежие зеленые орехи остаются далеко за верхушками пальм, и никакие попытки потрясти ствол не помогают их сорвать.

Мой желудок урчит, когда передвигаюсь по лагерю, очищая камни и остатки растений от песка. Я мечтаю о граблях или метле, чтобы ускорить этот процесс. Это шокирует: инструменты, которые ты воспринимаешь как должное, когда растешь в самой дружелюбной к потребителям стране мира. Я могу вспомнить очень мало случаев в моем детстве, когда мне что-то было нужно, а этого не было под рукой. Если мне требовался предмет, которого у нас не было, то в самом худшем случае я быстро ехала в местный супермаркет. Или, если дела обстояли действительно совсем плохо, несколько кликов в браузере и бесплатная двухдневная доставка прямо к моему порогу.
Не было ничего недоступного. Весь мир был в моем распоряжении.
   Я не осознавала, насколько легко все давалось мне, пока меня с силой не вырвали из этой реальности. Какими изнеженными и мягкими стали мы, люди, далекие от тех трудностей, с которыми сталкивались наши далекие предки в более простые времена, до появления Wi-Fi, медицины или машин. До микроволновых печей, жидкости для зажигалок и фонариков. До еды из автоматов, готовой к употреблению за пять минут или меньше. До торговых центров, где можно было купить все, что только можно себе представить.
     Я выросла в мире мгновенного удовлетворения, принадлежу к поколению, которое испытывает нетерпение, когда наши интернет-браузеры слишком медленно загружаются, чтобы посмотреть последнее шоу, пользующееся популярностью.     Здесь ничего не бывает мгновенным или легким. Здесь нет коротких путей, нет поверхностной борьбы. Остров избавился от всего этого, вырезал все лишнее, как нож очищает яблоко, пока не останется только сердцевина.
Еда. Укрытие. Вода.
Дышать. Спать. Выжить.

У меня появились приступы головокружения, когда двигаюсь слишком быстро. Делая медленные глотки воды, говорю себе, что это мороженое фраппе из моего любимого ресторана дома. Густое, сливочное и холодное.
Это было бы более убедительно, если бы не потела так обильно на сильной жаре.
     Не желая отходить далеко от Йена, пополняю запасы дров, чтобы поддерживать огонь, и сортирую наши вещи в некое подобие порядка. Я стараюсь не смотреть слишком пристально на участок земли под соседней пальмой, где Чонгук  закопал ногу.

Когда наступает отлив, я спускаюсь к открытому мелководному водоему на краю нашей бухты, удивляясь виду крошечных экосистем, заключенных в их скалистых границах. Ракушки и мидии торчат вверх как шипы. Крабы закапывают свои тела под песок, так что видны только их глаза. Крошечные рыбешки шныряют туда-сюда среди колышущихся веерных кораллов.Это целый мир в миниатюре.
    Я подумываю о том, чтобы одолжить у Йена ботинки, чтобы выйти на барьерные скалы за изгибом пляжа, но мне кажется неправильным брать их без его разрешения. Придется что-то придумать, потому что после всего этого времени, проведенного босиком, мои пятки потрескались и болят. С каждым шагом по горячему песку они болят еще больше.
    Время от времени я смотрю вниз по пляжу, туда, где работает Чонгук. Он без рубашки, кожа бронзовая под лучами солнца. У меня пересыхает во рту, когда вижу, как пульсируют мышцы его спины, когда он тащит очередное тяжелое бревно, чтобы сформировать последнюю часть гигантской буквы Н. Высота буквы составляет не менее дюжины футов. Без топора или пилы потребуется еще несколько дней прочесывания леса в поисках упавших веток, чтобы достроить соответствующую букву E-L-P. Я вижу, как усталость сковывает каждый его мускул, но он уверяет меня, что усилия стоят того, если вдруг над головой пролетит самолет и заметит наш сигнал бедствия.
   Чонгук не останавливается, пока не начинает темнеть.

Когда возвращается в наш лагерь, с удивлением смотрит на изменения, которые я сделала в его отсутствие. Помимо того, что расширила периметр и убрала больше кустарника, я связала из пальмовых листьев подходящие спальные поддоны и поставила их по обе стороны от костра. Между двумя деревьями натянут сборник дождя, сделанный из запасной веревки с плота и одного из тонких фольгированных одеял. В следующий раз, когда пройдет гроза, мы будем готовы.
   
Я сажусь рядом с Йеном, используя нож, зубную нить и иглу из набора для наложения швов, чтобы перешить черные брюки из моего рюкзака в пару шорт.
Остатки разрезала на тонкие полоски ткани – одна удерживает мои волосы в высоком хвосте, остальные будут использоваться как бинты, когда у нас в конце концов закончится марля.
    Мне кажется, Чонгук готов упасть в обморок, когда видит свежие мидии, медленно варящиеся в горячих углях костра. Почти готовые, они начали раскрываться и источать аппетитный запах. Мой желудок урчит от перспективы впервые за несколько дней получить теплую еду.

— Дорогая, я дома, — бормочет он, как будто зашел к домохозяйке 1950-х годов с ужином на столе.

Я смеюсь – действительно смеюсь. Не думала, что когда-нибудь снова почувствую радость, но вот она. При звуке моего смеха лицо Чонгука превращается в более мягкую версию его типичной хмурости. Если бы я не знала лучше, то сказала бы, что он на самом деле пытается не улыбаться.
— Извини, что это не мясной рулет с картофельным пюре. — Я пожимаю плечами. — Это лучшее, что я могла сделать в данных обстоятельствах.

— Это... — Чонгук сглатывает ком в горле. — Это абсолютно идеально.

Отвожу взгляд обратно на ткань в своих руках. Безопаснее смотреть на иглу, чем на его голую грудь и бронзовую кожу.
— Они скоро будут готовы. Еще несколько минут.

С усталым выдохом он опускается на поддон рядом с моим. Я чувствую его взгляд, наблюдающий за тем, как отрезаю чистые полоски ткани, а затем складываю их в свою растущую стопку. Чем дольше длится молчание, тем труднее дышать.
С момента нашей первой встречи динамика между нами изменилась от враждебности до неохотного союза и... чего-то неопределенного. Я не осмеливаюсь дать этому имя, но чувствую, как оно витает в воздухе между нами.
Напряжение.
Нравится нам это или нет, но теперь все по-другому. Мы вторглись в пространство друг друга. Спали бок о бок, сплетя конечности. Он видел мои слезы, впитывал мою дрожь, слышал мои рыдания, прижимал меня к себе в минуты слабости. Он вернул меня, когда я боялась, что потеряла себя.
Но все-таки... мы пропустили все маленькие этапы дружбы, когда нужно узнать друг друга. Мы погрузились лицом в глубину, и после всего, что мы пережили, не знаю, как вернуться на мелководье. Как говорить о мелких, несущественных вещах, которые обсуждают почти незнакомые люди, когда молчание затягивается. Я не знаю, как спросить, где он вырос, есть ли у него домашние животные, ждет ли его кто-то дома, глядя на его фотографию в рамке опухшими красными глазами, молясь о чуде.
Удивительно, насколько мне не нравится последняя мысль.

— Как он? — резко спрашивает Чонгук.

Я смотрю на Йена, который все еще крепко спит.
— Он еще не проснулся, но пока все стабильно. Его пульс участился, температура спала. Я очень надеюсь. — Мое лицо искажается, когда добавляю — Но ты, наверное, думаешь, что это глупо... Я, сохраняющая надежду на то, что он преодолеет трудности и чудесным образом выздоровеет.

Что он там говорил раньше?
Ты все еще живешь в таком состоянии оптимистического бреда.
Наступает тяжелая пауза.
— На самом деле, совсем наоборот. Думаю, что иметь надежду – одна из самых важных вещей, которые ты можешь сделать. Как только отпускаешь ее, на смену приходит отчаяние. Отчаяние убьет тебя быстрее, чем надежда. Так что, если собираешься за что-то держаться... я рад, что это именно надежда.

Смотрю в его глаза и наблюдаю, как отраженное пламя костра пляшет по его радужке. Сидя здесь с ним, мне никогда не было так ясно, что, хотя мы, возможно, перешли ту обычную фазу простоты и светской беседы, я все еще очень хочу узнать этого человека.
О чем он думает.
Что он чувствует.
Вещи, которые его раздражают.
Вещи, которые его возбуждают.
Я отбрасываю эти мысли на задворки своего сознания.

— Нам нужно поесть.

Отложив свой швейный проект, наклоняюсь над углями и рассматриваю мидии. Расположенные на тонком слое водорослей, они наконец-то полностью открыты и готовы к употреблению. Нахожу два плоских куска коры, которые использовала в качестве ложек, и зачерпываю их в миски из половинок кокосовой скорлупы. Когда передаю Чонгуку порцию, его брови так сильно полезли на лоб, что вот-вот исчезнут за линией волос.

— Что? — подозрительно спрашиваю я. — Если собираешься жаловаться на то, что будешь есть пальцами, то остановись. Сегодня у меня не было времени сделать посуду. Это было лучшее, что удалось сделать в сжатые сроки. Может быть, если бы у меня было больше времени...

— Лиса. — Он прерывает меня, его губы подергиваются, когда он берет миску.

— Да?

— Единственное, что я могу сказать сейчас, это спасибо.

— О. — Мои щеки пылают. — Ну. Неважно. Это всего лишь несколько мидий. Ничего особенного.

— Я имею в виду не только ужин. — Мышцы его горла судорожно сжались. — Спасибо, что сделала место, которое может быть чистым адом, немного похожим на... дом.

С этими словами он набрасывается на свой ужин. Я сижу неподвижно, обдумывая эти слова, но через мгновение запах мидий доносится до моего носа, желудок дает знать о своем нетерпении, и я принимаюсь за еду. Здесь нет ни специй, ни приправ, ни масла, ни чеснока, ни ломтиков поджаренного хлеба, чтобы есть их, как мы с мамой дома летом...
И все же, клянусь, это лучший ужин в моей жизни.
Мы пируем как короли, пока наши желудки не начинают наполняться, а солнце не опускается за горизонт. Утолив аппетит впервые за несколько дней, откидываюсь на поддон, упираясь локтями в спину, и смотрю на ночное небо. Я не могу различить ни одного созвездия в покрывале из ярких звезд. Незнакомая небесная карта только усиливает ощущение, что я каким-то образом высадилась на берег на совершенно новой планете, а не в другом полушарии.
    Слышу металлический звук закручивающейся пробки и оглядываюсь, чтобы увидеть, как Чонгук делает глоток виски. Почувствовав мое внимание на своем лице, он протягивает флягу в мою сторону. Я мгновенно возвращаюсь к другому моменту в темноте, в частном самолете, летящем сквозь бурю, когда тот же самый незнакомец предложил мне выпить, чтобы успокоить нервы.
Тогда я ему категорически отказала.
На этот раз я не колеблюсь, сжимаю пальцами гладкий металл фляги и подношу ее к губам. Алкоголь проходит огненной дорожкой по моему горлу, а затем оседает в желудке, как теплый чай. Тепло проникает в кости, распространяясь изнутри наружу. Это мой первый глоток виски, и я наслаждаюсь им гораздо больше, чем когда-либо могла предположить. Мне очень хочется сделать еще глоток, но, проверяя вес полупустой фляги в своих руках, понимаю, что нужно оставить остальное для Йена.
Когда он придет в себя, ему это будет нужно гораздо больше, чем мне.

— Спасибо. — Вздохнув с сожалением, передаю флягу обратно Чонгуку, прежде чем успеваю передумать.
Его глаза перемещаются по моему лицу, как будто я – головоломка, которую он пытается разгадать.

— Знаешь, ты невероятно ответственна для... — Он замолкает.

— Для кого? Девушки?

Он делает паузу.
— Нет. Я хотел сказать, для кого-то настолько молодого.

— О. — Я краснею. — Ну, я не настолько молода.

— Сколько тебе лет? — Мягкость вопроса не отвлекает от напряженности, с которой он был задан.

— Младше тридцати, старикашка, — шучу я.

Чонгук с любопытством сохраняет спокойствие, а его взгляд изучает меня.
— Ты не хочешь мне говорить.

— Не будь смешным. — Я фыркаю, избегая его взгляда. — Я просто не понимаю, в чем тут дело. Возраст – это всего лишь число, верно?

— И этим числом может быть...?-
Я прикусываю губу.
— Двадцать три? — негромко предполагает Чонгук.
Я качаю головой.
— Двадцать два?-
Еще одно покачивание.
Я слышу резкий вдох воздуха.
— Господи, если ты скажешь мне, что тебе даже пить нельзя...

— Мы застряли на острове. Я не думаю, что здесь действует законный возраст для употребления алкоголя. К тому же, мы уже даже не в США, так что технически... — отвечаю смотря ему прямо в глаза.

— Лиса.

Мои оправдания рассеиваются, когда он произносит мое имя.
— Да?

— Просто скажи мне.

Мои зубы впиваются в губу с такой силой, что удивительно, как не пошла кровь. Готовясь к худшему, закрываю глаза и выдавливаю из себя слова.
— Мне семнадцать.