НЕИЗВЕДАННОЕ

На мгновение воцаряется тишина. Я думаю, что, возможно, он отреагирует лучше, чем я ожидала. Вместо этого, когда открываю глаза и смотрю на его лицо, вижу то же самое застывшее выражение, которое было у него, когда я сообщила ему, что мы будем ампутировать ногу Йена.

— Семнадцать, — медленно произносит он, выговаривая каждую гласную, как будто говорит на иностранном языке.
— Ты шутишь.

— Боюсь, что нет. — Морщась отвечаю ему, качая головой.

   Чонгук обычно является олицетворением сдержанности. Поэтому совершенно не была готова, когда он одним плавным движением вскакивает на ноги и начинает вышагивать перед костром. Его длинные шаги поглощают песок, огибая весь лагерь в считанные секунды.

— Семнадцать! — взрывается он. — Как, черт возьми, тебе может быть семнадцать?

— Ну... в прошлом году мне было шестнадцать... а в следующем будет восемнадцать... Я думаю, это просто так работает вся эта штука со старением, — говорю я, пытаясь разрядить обстановку.
Его взгляд говорит мне, что никакого разряда не будет.

— Зачем ты вообще летела на этом чертовом самолете?

— Флинтам нужна была няня на лето.

— То есть они наняли ребенка, чтобы он присматривал за их ребенком? В каком мире это имеет смысл?

— На самом деле это вообще не твоя забота. Мой возраст не имеет к тебе никакого отношения.
— Я поднимаю выше подбородок.

— Поскольку мы застряли здесь вместе, я бы сказал, что каждая чертова вещь о тебе – моя забота.

Ох!
— Ну, я бы сказала, что ты ведешь себя как задница, — добавляю я. — Но в данный момент начинаю понимать, что это не временное состояние. Ты не ведешь себя как задница. Ты и есть задница. Всегда. Постоянно. Все время.

Он ничего не отвечает, кроме низкого, хищного рычания, продолжая расхаживать взад-вперед.
— Я не понимаю, в чем проблема, — бормочу я несколько кисло, наблюдая за ним. — Это ничего не меняет...

— Это ничего не меняет? — он усмехается. — Это меняет все. Ты... ты чертов ребенок, ради бога!

— Я не ребенок.

— Это говорит каждая девочка-подросток. — Его смех горький. Он проводит руками по волосам, сжимая их в кулак.
— Боже, ты что, в первом классе старшей школы?

— Осенью я буду учиться в колледже. — Кровь отливает от моего лица. — Или... училась бы.

Он перестает вышагивать. Его взгляд встречается с моим через огонь, и я готова поклясться, что в его взгляде больше жара, чем от настоящего пламени в двух футах от меня.
— Черт, Лиса, — хрипит он, посылая мурашки по моей спине.

Черт, действительно.
— Почему ты так разозлился? — спрашиваю, прищурив глаза и игнорируя свое бешеное сердцебиение.

— Ты должна была сказать мне.

— Ты не говорил мне, сколько тебе лет, до сегодняшнего дня!

— Это другое дело, — ворчит он.

— Говоришь, как любой лицемерный взрослый, — бросаю я в ответ, просто, чтобы подзадорить его. Я поднимаюсь на ноги, мое самообладание растет вместе со мной. — Скажи мне, почему это тебя так беспокоит.

— Не беспокоит. — Отвечает Чонгук, сжимая челюсть.

Мои глаза опускаются на его руки, сжатые в кулаки по бокам.
— Это ты, которого ничего не беспокоит, — медленно говорю я.
Он не отвечает.
Я делаю несколько шагов вокруг костра, ближе к нему, и он отступает, как будто я заражена Бубонной чумой.
— Если это не имеет значения, почему не можешь посмотреть на меня?

Он заставляет свои глаза смотреть на мои, просто, чтобы доказать свою точку зрения.
Мы смотрим друг на друга в свете костра, а в воздухе витают невысказанные мысли. Возможно, он не может признаться в этом, но мы оба точно знаем, почему мой возраст так отвратителен для него.
Это напряжение между нами внезапно обросло новым табу.
У меня нет объяснения тому, что делаю дальше. Я бы сказала, что меня подстегивает виски в моем организме, но выпила не так много, чтобы использовать алкоголь в качестве оправдания. Нет никакого объяснения тому, как я иду к нему, конечности чувствуют себя свободными, глаза смотрят на его рот, губы покалывает, когда думаю, какими они будут, если прижаться к его губам.

— Остановись, — бормочет Чонгук, застыв на месте. Он наблюдает за моим приближением, как можно наблюдать за ядовитой гремучей змеей, скользящей в твою сторону. Его челюсть снова сжимается.

— Что такого в том, что мне семнадцать, что так сильно напрягает тебя, Чонгук? — шепчу я, придвигаясь все ближе.
— Просвети меня.

— Лиса, я серьезно.

Я делаю еще один шаг. Официально вторгаюсь в его пространство. Вот-вот перейду черту, за которой нет возврата.
— Чонгук, — тихо говорю я, дрожа от эмоций, которые едва могу понять. — Мне нужен ответ.

— Пока вы находитесь здесь, — вмешивается мягкий южный акцент. — Я бы и сам хотел получить несколько ответов.

Мы с Чонгуком оба поворачиваем головы в сторону голоса, на наших лицах одинаковые выражения удивления, когда смотрим на блондина, лежащего на поддоне у наших ног. Он смотрит на нас в ответ, глаза полузакрыты от боли и недоумения.
Йен очнулся.

***
Мы изо всех сил стараемся объяснить Йену, что происходит. Он реагирует примерно так, как и следовало ожидать – то есть с изрядной долей шока и неверия, глядя на обрубок ноги. Он также потрясен тем, что с момента падения самолета прошло столько дней. Он почти ничего не помнит о самом крушении, вероятно, это побочный результат того, что он ударился головой за мгновение до того падения в воду. Совсем не помнит, как оказался на аварийном плоту. Операция, которую мы проводили во время пика лихорадки – это просто набор болезненных вспышек в его памяти.
Это, наверное, к лучшему, если спросите меня.

— Полагаю, я должен благодарить тебя за спасение моей жизни, — говорит он после долгого молчаливого размышления. — Но, если быть честным, какая-то часть меня хотела бы надрать тебе задницу.

— Йен я... — Я начинаю извиняться.

— К сожалению, — продолжает он. — Не думаю, что в ближайшее время буду снова пинать, раз уж ты отрубила мою чертову ногу.

Из моего горла вырывается изумленный смех, прежде чем успеваю его остановить. Несмотря на довольно сильную боль, которую он, должно быть, испытывает, я вижу озорной огонек, сияющий в его голубых глазах. В уголке его рта появилась ямочка.

— Я рада, что твое чувство юмора не пострадало. — Улыбаясь, смахиваю несколько прядей волос с его глаз, затем подношу бутылку с водой Чонгука к его пересохшим губам. — Теперь, пожалуйста, выпей воды. Ты обезвожен. Завтра, если будешь чувствовать себя хорошо, то попытаемся немного поесть.

— Хорошо. — вздыхает Йен. — Но сначала, по твоему экспертному мнению, я должен знать...-
Мои брови приподнимаются.
— Как ты думаешь, когда мы вернемся домой, я смогу выгодно преподнести историю с ампутацией девушкам? То есть, быть выжившим в авиакатастрофе – это достаточно круто, но операция на необитаемом острове, без анестезии... уверен, что стану легендой. Это действительно дает мне преимущество при знакомстве, ты так не думаешь?

Чонгук фыркает у меня за спиной.

— Ты... — Я ошеломленно моргаю. — Ты только что пошутил об ампутации?

— На самом деле это был скорее каламбур. — Йен зевает, и его сухие губы трескаются от обезвоживания. — Не самый лучший мой материал.

— Не уверена, должна ли быть впечатлена или обеспокоена тем, что ты с ходу воспринял эту новость, — бормочу я.

— С ходу? Правда? — Йен слабо смеется. — Ну и кто теперь каламбурит, смешная девочка?

Мои щеки пылают, когда осознаю свою непреднамеренную ошибку.
— О, Боже! Я не хотела... Это вышло совершенно неуместно. Йен, я не...

— Мы действительно встали не с той ноги, не так ли? — спрашивает он, сверкая глазами.

Не с той ноги!
— Ты неисправим, — говорю я ему, сильно краснея.

Они с Чонгуком оба хихикают, забавляясь моим дискомфортом.

— Не волнуйся, — бормочет Йен.
— Я просто дергаю тебя за ногу.

— Просто пей свою чертову воду. — Я придаю своему лицу строгое выражение, но не могу скрыть улыбку.

Йен делает несколько глотков из бутылки. Я прошу его не спешить, но он, несомненно, хочет пить после нескольких дней без достаточного количества воды. В его ослабленном состоянии даже один глоток, сделанный слишком быстро, может отправить воду в его легкие — этот факт становится очевидным, когда Йен начинает сильно кашлять.

Ухмылка спадает с моего лица, и я беспомощно наблюдаю, как он хрипит почти целую минуту, задыхаясь от попавшей в дыхательные пути жидкости. Когда дыхание снова становится контролируемым, он пытается ободряюще улыбнуться, но я вижу, насколько измотан он кашлем. Эти несколько коротких мгновений сознания снова наложили отпечаток изнеможения на его черты.

— Тебе нужен отдых. — Я закручиваю крышку на бутылке с водой и отставляю ее в сторону. — Поговорим обо всем утром.-
Он слабо кивает, закрывая глаза.
— Если тебе что-нибудь понадобится, просто позови, — говорю я ему, плотнее укутывая его одеялами. — Я чутко сплю.

— Спокойной ночи, дорогая, — произносит он с тем очаровательным акцентом, который уже наполовину исчез.

— Спокойной ночи, Йен.

Он засыпает через несколько секунд. Лагерь становится странно тихим без его веселого голоса. Чувствую, как Чонгук маячит за моей спиной в темноте, ожидая, что я нарушу тишину. Игнорируя его, двигаюсь к своему спальному месту.
Я не могу смотреть на него. И не буду.
Это слишком опасно.

Смотря на звезды, слышу, как он устраивается на своем поддоне напротив костра. Он вздыхает и двигается каждые несколько мгновений, очевидно, ему так же неспокойно, как и мне. Фраза «с глаз долой – из сердца вон» неприменима, когда речь идет о нас. Я не вижу его, но он – все, о чем могу думать.
Мои предыдущие слова проигрываются в моей голове по бесконечному кругу.
"Что такого в том, что мне семнадцать, что так сильно напрягает тебя, Чонгук?"

Я мучаю себя часами, рассуждая о том, чтобы произошло между нами, если бы Йен не вмешался в последний момент. Я еще не проснулась, когда температура упала, и по нашему лагерю пронесся ветерок с воды, достаточно холодный, чтобы по коже побежали мурашки. Начинается мелкий дождь, и я тихо дрожу в темноте, стараясь не вспоминать, насколько теплее было спать в обнимку с Чонгуком, наслаждаясь его теплом.
   Он снова ворочается и ворочается, явно испытывая дискомфорт. Не могу не задаться вопросом, совпадают ли его мысли с моими.
Если да, то он не действует в соответствии с ними.
Я тоже.

Мы дрожим в темноте на своих отдельных поддонах, глядя на
одно и то же ночное небо с противоположных сторон шипящего костра. Связанные невидимыми нитями. Без единого сказанного слова или украденного взгляда я чувствую его как продолжение своего тела.
"Я не понимаю, в чем проблема, говорю ему. Это ничего не меняет...."

Его резкая усмешка все еще отдается эхом от стен моего вращающегося сознания.
"Это меняет все, Лиса."