Письмо 3.
Бурдурская тюрьма, 25 марта 2001 года
«Руйя...
Сегодня я проснулся от звука шагов в коридоре. Они были тяжёлые, будто кто-то шёл по моей груди. Я всегда думаю, что это за мной, что сейчас откроют дверь и скажут, что письма больше писать нельзя. Что надежда — это роскошь, не положенная тем, кто сидит за решёткой. Но дверь не открылась. Шаги прошли мимо, и тишина снова опустилась, как пыль на старые доски.
Я лёг на спину и долго смотрел в потолок. Иногда там появляются трещины, похожие на линии, которые я рисую, когда пытаюсь вспомнить твой профиль. Сегодня одна из трещин напомнила мне изгиб твоей шеи, и я поймал себя на том, что улыбаюсь. Странно — улыбаюсь в месте, где у людей обычно умирают все улыбки. Но ты — как будто другая жизнь, которая никогда не принадлежала мне, но всё равно растёт внутри.
Здесь весна не чувствуется так, как там, на свободе. Нет запаха свежей земли, нет влажного ветра, который несёт с собой тепло. Но я помню, как весна пахла, когда я впервые увидел тебя. В тот день листья ещё не распустились, но в воздухе уже было что-то новое. Ты стояла на крыльце и смотрела вниз, будто боялась поднять голову. А я боялся моргнуть, чтобы не потерять ни секунды.
Сегодня я подумал о том, что если бы ты знала обо мне — о том, что я писал тебе всё это время, что наблюдал за тобой отовсюду, — ты бы, наверное, убежала. Я — как тень, которая не должна падать на свет. Но я всё равно тянусь к тебе. Не потому, что хочу чего-то, а потому что иначе — темно. Совсем темно.
Я писал тебе уже три письма, и ни одно не вернулось. Я знаю, что так и будет дальше. Но всё равно жду. Это странное человеческое чувство — ждать то, чего не может быть. Как ждать, что камень превращается в птицу.
Но если вдруг, чудом, это письмо попадёт в твои руки...
Пусть ты не вспомнишь меня. Пусть даже испугаешься.
Главное — чтобы ты была жива.
Чтобы ты была в мире, где есть весна.
Я продолжаю писать тебе — не потому что надеюсь, а потому что без тебя мои мысли распадаются, словно сухие листья, растоптанные чужими ногами.
Твой незаметный тень-мальчишка,
Э.»
————
Днём солнце пробивалось сквозь решётку и ложилось узкими полосами на его стол. Эшреф сидел, склонившись над тетрадкой, и выводил контур её щёки — медленно, почти молитвенно. Он рисовал до тех пор, пока пальцы не занемели. Каждый раз, когда линия получалась неровной, он закрывал глаза и вспоминал её снова: угол наклона головы, чуть дрожащие ресницы, тишину вокруг её плеч. В камере было душно, пахло ржавчиной и пылью, но на бумаге она выглядела так, будто стоит на ветру ранней весны.